— Благослови вас бог, Эрика, Август, благодарите его величество!

— Благослови вас бог, государь, — всхлипывая, отозвалась девочка, а мальчик плотно сжал губы и ограничился поклоном.

— Святой отец, — обернулся я к пастору, — позаботьтесь, чтобы все было пристойно.

Видеть семью фон Визена было невмоготу, и я поспешил выйти из кирхи. Остановившись на пороге и вздохнув полной грудью, я собирался уже вскочить на коня, но заметил, что в толпе местных жителей стоят старый Фриц и Лизхен с маленькой Мартой. Не обращая внимания на любопытные взгляды, я подошел к ним.

— Давно вы здесь?

— Мы знали, что вы непременно придете попрощаться с господином майором, — чуть дребезжащим голосом пояснил старый Фриц. — Сказать по правде, я полагал, что лучше подождать вас дома, но Элизабет настояла, и я пошел с ними.

— Ты не ошибся, старина, но почему вы не стали ждать меня.

— Прошу меня простить, ваше величество, — присела в книксене Лизхен, — но я боялась, что вы опять не пожелаете навестить нас.

— У меня было много дел.

— О, не подумайте, я никогда бы не осмелилась упрекать вас, но…

— Что, но?

— Я боюсь.

— Боишься, но чего?

— Всего, мой господин. Я никогда не была трусихой, да и профессия маркитантки не для робких… но теперь я боюсь! Боюсь всего. Того что вы больше не придете и мы с малышкой Мартой останемся одни. Того что ваши подданные сделают что-нибудь ужасное с нами. Мы совсем чужие в этой стране и я постоянно боюсь, что с нами что-то случится.

— Что ты хочешь Лизхен? — устало спросил я свою многолетнюю любовницу.

— Наверное, не стоит вести такие разговоры на улице, — ворчливо прервал нас старый Фриц. — У местных скоро уши отвалятся от любопытства.

— К черту любопытных! Раз уж вы пришли сюда, я хочу знать, что вам нужно?

— Скажите, Иоганн, — помялась Лизхен и пытливо взглянула мне в глаза, — вы ведь не собирались сегодня навещать нас?

— Что за вопрос.

— Вы даже не попытались меня опровергнуть… значит это, правда.

— Полно, Лиза, что за идеи тебе приходят в голову!

— Иоганн, я хочу уехать. Я очень боюсь за себя и за маленькую Марту. Два года назад, когда Анна уговорила Карла уехать, я думала что она дура. Вы ведь благоволили к ней, да и Карл был у вас на хорошем счету, а его кузен того и гляди станет генералом. Но она уговорила его все бросить и вернуться в Германию. И вот теперь я понимаю, что это я дура, а Анна все сделал правильно. Может быть, Карл не сделает такой карьеры, как Хайнц, но они будут иметь свой дом, семью и спокойную жизнь.

— Ты хочешь спокойной жизни?

— Да хочу, для себя и для дочери. Разве это так много?

— Послушай меня, девочка, если ты хочешь уехать, то я не стану тебя задерживать. Я знаю, ты кое-что скопила и вполне сможешь устроиться на новом месте и жить припеваючи. Но я ни за что не позволю тебе увезти дочь. У меня слишком много врагов, и если хоть кто-нибудь догадается кто отец малышки Марты, я не дам за вашу жизнь и медной полушки. Эти люди никогда не решаться бросить мне открытый вызов, но с удовольствием отыграются на вас. Ты боишься, и я это понимаю, но если вы не будете рядом со мной я не смогу защитить вас.

Закончив говорить, я наклонился и подхватил девочку на руки. Обычно она дичилась меня и старалась вырваться, если я пытался приласкать ее, но на этот раз малышка была на удивление смирной и лишь удивленно моргала своими пронзительно голубыми глазками. Поцеловав дочку, я вернул ее на землю и, вернувшись к коновязи, вскочил в седло.

— Если Анна хотела спокойно жизни, — сказал я Лизхен на прощание, — то она сделала чертовски неудачный выбор.

— Три фальконета добрых немецкой работы в две с половиной гривенки, а к ним ядер каменных сто двадцать и еще шесть, а железных кованых — пять десятков и три. Записал ли?

— Записал, боярин.

— Две медные пищали в гривенку с четвертью, а к ним ядер каменных нет вовсе, а железных двадцать три.

— … двадцать три, — как эхо повторил Первушка.

— Пушка бронзовая в шесть гривен и три четверти, а ядер к ней каменных три десятка ровно, а кованых столько же, а всего шесть десятков.

— … шесть десятков.

— Быстро пишешь, молодец!

— Благодарствую, боярин.

— Сколь раз тебе говорено, раб божий Акакий, не боярин я!

— Так это пока, Анисим Савич, всякому известно, что ты вот-вот головой стремянного полка станешь, а это уже все равно что стольник, а стольника до боярина совсем недалече.

— Ну и дурень, тебе-то какая с того выгода? Нешто ты не понимаешь, что стань я боярином, то дочку свою за тебя — голодранца нипочем не выдам?

— На все воля божья, Анисим Савич, а только и я не всегда голодранцем буду. Меня государь обещал к себе писарем взять, так глядишь, и в дьяки выйду.

— Эва как! Только тебя в дьяках и не хватало. — Усмехнулся Пушкарев, слушая Первушку. — И не в писари, а в секретари… хотя, где тебе убогому! Государь с тех пор как Манфреда похоронил никого к своим делам так близко и не подпустил.