— Но мы — послы!

— Нет, ясновельможный пан, мы вели подкрепление к войску покойного гетмана. У нас укрылся после поражения раненый королевич. Герцог ясно дал нам понять, либо мы послы и принимаем его требования, либо мы воюем и вае виктис [60] .

— Паны сенаторы, — окликнул их командовавший почетным караулом ротмистр, — прошу прощения, что прерываю ваши милости, но московиты отпустили нескольких наших.

— Кого наших? — Не понял Гонсевский.

— Ну, я хотел сказать, пан рефендарий, нескольких пленных шляхтичей.

— Приведите их сюда, — велел Сапега.

Повинуясь приказу, караульные скоро подвели к сенаторам нескольких человек, в некогда нарядных, но теперь совершенно оборванных одеждах.

— Кто вы, панове?

— Вы не узнаете меня? — глухо спросил самый молодой из них, поправляя повязку на лбу.

— Пан Адам Казановский? — С трудом узнал его канцлер.

— Да, это я, а также пан Бартоломей Ленцкий и пан Юницкий.

— Откуда вы?

— Из московитского плена, как видите. Герцог сказал, что королевич Владислав очень плох и, возможно, ему станет легче, если он увидит меня. Поэтому он любезно…

— Черт бы побрал этого мекленбургского дьявола и его любезность! — Не выдержав заорал канцлер. — Сначала он пообещал угостить нас ядрами из своих пушек, а теперь проявляет милосердие к раненому королевичу.

— Он и вправду так плох? — Встревожено спросил Казановский.

— Все в руках божьих, — вздел руки к небу Новодворский, — а скажите, пушки герцога и вправду так страшны, как о них говорят?

— Ваше преосвщенство, — выступил вперед Ленцкий, — я служу уже много лет и дрался с немцами, турками, шведами и, конечно же, московитами, но никогда не видел ничего страшнее. Не знаю, какой демон научил герцога и его людей этой премудрости, а только если они примутся за ваш лагерь хорошенько, то он и часа не продержится.

— Как вы попали в плен?

— После поражения нашего войска под Можайском, мы отходили к Литве, но на нас обрушился этот проклятый перебежчик Валуев. Нас было почти тысяча и никому не посчастливилось уйти. Я лишь чудом выжил.

— А вы, — обернулся Гонсевский к Юницкому.

— Я отступал в отряде пана Казановского старшего, возглавившего войска после смерти Ходкевича и исчезновения его высочества. Мы уже почти добрались до Литвы, как нас перехватили войска Прозоровского.

— Кому-нибудь удалось уйти?

— Не знаю, я был ранен в самом начале дела, и не видел чем все кончилось, однако слышал от московитов, что какой-то части наших жолнежей удалось спастись и добраться до границы. Там стоит отряд Храповицкого, и они не рискуют соваться слишком уж близко.

— Пан Якуб верен себе, — хмыкнул канцлер, — обещал, что не выступит против герцога и стоит на рубежах. Ладно, ступайте в лагерь, господа, вам надо отдохнуть.

— Шах и мат!

— Вы что-то сказали, пан Гонсевский?

— Шах и мат, — повторил рефендарий с мрачным видом.

— О чем вы?

— Вы не играете в шахматы, пан канцлер?

— Играю, но при чем тут это!

— Иоганн Альбрехт, или как там теперь его зовут, поставил нам шах и мат.

— Каким образом?

— Если бы эти трое были больны чумой, они нанесли бы куда меньше вреда.

— Да почему? Вы говорите загадками!

— Никаких загадок, пан канцлер, просто не пройдет и часа, как даже последний кашевар в нашем лагере будет знать, как смертоносна мекленбургская артиллерия и, что все наши войска уничтожены московитами. Никакого боя завтра не будет, ибо наши же жолнежи потащат нас к герцогу заключать мир.

Закончив переговоры, я направился в наш лагерь, где тут же приказал собраться всем командирам полков. Те, впрочем, ожидали моего вызова и вскоре собрались.

— Что у тебя Рутгер? — Без лишних предисловий, обратился я к Ван Дейку.

— Пушки готовы, припасов к ним довольно, — лапидарно отозвался голландец.

— У тебя Анисим?

— Все готово, государь, — хитро ухмыльнулся Пушкарев, — как солнце сядет, разожжём столько костров, что ляхом небо с овчинку покажется. Подумают, что вся ногайская орда к нам на помощь пришла.

— Корнилий?

— И мы готовы, ваше величество, — поклонился мой бывший телохранитель, — ни одна мышь не проскочит.