— Нет ничего проще, ваше преосвященство, как только мы закончим переговоры, вы сразу же сможете вернуться к исправлению обязанностей пастыря. Обещаю, что вам не будут чинить препятствий.

— Да, это очень похвально, но когда мы их закончим?

— Все в ваших руках, святой отец. Я свои условия вам озвучил. Вы производите впечатление неглупого человека, а потому не можете не понимать, что они очень умерены. Видит бог, я не желаю продолжения этой войны и хотел бы ее как можно скорее прекратить.

— Но мы не обсудили множество важных вопросов, — возразил внимательно прислушивавшийся к нашим словам Сапега.

— Какие именно?

— Э… вопрос принадлежности титула московского царя.

— Не вижу, что тут можно обсуждать. Есть только один законный царь и это я.

— Но королевич Владислав…

— Лежит при смерти, — перебил я его. — Этот титул оказался неподъемной ношей для юного принца. Неужели вы хотите смерти вашего королевича?

— Нет, но…

— Тогда что мы обсуждаем?

— Но мы не можем отказаться от титула за Владислава.

— Ну и не отказывайтесь. Так и напишите на его могиле — "здесь лежит несостоявшийся русский царь, умерший из-за упрямства своих сенаторов".

— Вы невозможны, ваше высочество…

— Правильно говорить: "ваш величество", — перебил я канцлера.

— Мы не признаем вас царем!

— Послушайте, ясновельможный пан канцлер, ваш королевич привел сюда двадцать тысяч войска. Половина из них погибла или попала в плен, а другая разбежалась. Не далее как вчера вечером, я получил известия, что Прозоровский рассеял отряды блокирующие Смоленск, а Валуев окружил и посек больше тысячи беглецов из-под Можайска. Ваше упрямство лишь увеличивает число жертв этой никому не нужной войны. Заметьте ваших жертв. Вы можете признавать меня царем, можете не признавать. Суть от этого не меняется. Именно я являюсь единственным законным русским монархом и вы ничего не можете с этим сделать. Если вы не желаете вести переговоры, что же, ничего не поделаешь — будем воевать. Можем начать прямо завтра.

— Но мы послы!

— Да ладно! И где же, позвольте спросить, ваши верительные грамоты? Почему вы пришли вместе с армией вторжения? Ей богу, я не вижу ни малейших оснований полагать, что на ваши милости распространяется дипломатическая неприкосновенность. Пока идут переговоры, вас, разумеется не тронут. В случае заключения мира — тоже. А просто так, уж не обессудьте.

Господа сенаторы оказались в крайне неудобном положении. Дело в том, что пока они столпились у гроба покойного гетмана, мне принесли кресло, в которое я уселся. Они же продолжали стоять у гроба, а вернуться на свои места им было неудобно. Я же и не думал приглашать их сесть, откровенно забавляясь их неудобством.

— У нас есть грамоты, удостоверяющие наши полномочия, — попробовал возразить Сапега.

— Вот как, и к кому же они адресованы?

— Вам, ваше королевское высочество.

— Кому-кому?

— Великому герцогу Мекленбурга.

— Вот и поезжайте с ними в Мекленбург. Право же, не понимаю, что вы делаете с этими документами на среднерусской возвышенности.

— Где? — выпучил глаза канцлер.

— Посреди Русского царства, — чертыхнувшись про себя, пояснил я.

— Мы не знаем никакого русского царства! — Окрысился глава польского посольства. — Есть Великое княжество Русское, входящее в состав нашего государства и есть варварское Московское царство, которое вы вероломно захватили.

— Вот значит, как вы заговорили? Что же, видит бог, я этого не хотел. До свидания, господа, на сегодня переговоры окончены, а завтра их продолжат пушки.

— Погодите, ваше королевское высочество, — попробовал привлечь мое внимание Новодворский.

— Вы что-то хотели, ваше преосвященство?

— Пан герцог, но ваши условия неприемлемы! — Заявил он почти жалобным голосом.

— В какой части?

— Мы не будем платить контрибуцию!

— Значит по поводу Смоленска, Чернигова и прочих городов возражений нет?

— Нет, то есть — есть… то есть, — совершенно запутался епископ. — У нас нет таких полномочий от сената Речи Посполитой.

— Как вам не стыдно! Пытались выдать себя за полномочных послов, а на самом деле…

— Но мы и есть полномочные послы.

— Послушайте панове, если вы прибыли послами, то давайте заключать договор. Условия я вам озвучил. Если же вы явились чтобы воевать… я распоряжусь, что бы вас погребли согласно вашему сану.

Оставшись одни, сенаторы с тревожным видом обступили Сапегу. Тот явно чувствуя себя не в своей тарелке, пытался смотреть в сторону, но куда бы он ни устремлял взгляд, отовсюду на него с укором глядели глаза панов-комиссаров.

— Что вы на меня так смотрите? — глухо спросил канцлер.

— Вам не следовало так разговаривать, с герцогом, — выразил всеобщее мнение Гонсевский.

— Я знаю, — тяжело вздохнул тот в ответ, — но он меня вынудил.

— Верно, вы сделали ровно то, что он хотел. Вы оскорбили его в присутствии множества людей, после того как он великодушно и благородно вернул нам тело пана гетмана для погребения. Теперь он в своем праве.

— Вы думаете, он пойдет на крайние меры?

— Это война, пан канцлер, в ней не бывает крайних и не крайних мер.