— Я не знал этого, Буреносец.

— Они знают это теперь! — Вселенная содрогалась от раскатов его голоса. — Я Бог Санктуария. До тех пор, пока дети не заявят свое право рождения, я их страж и страж Санктуария.

— Естественно, они боятся тебя. — Второе божество, женского рода, но не менее могущественное, проложило себе путь к эманации Буреносца и закружилось вокруг. — Смертные всего боятся. Они боятся женского божества больше, чем мужского бога, но больше всего они боятся безбожной женщины. Ты должен сообщить им, где отыскать ведьму, убившую моих змей.

Божества кружились друг вокруг друга, не сливаясь в одно. Молин знал, что присутствует на акте так называемого Запрещенного Брака, хотя между ними двумя и чувствовалось что-то подобное смертной привязанности, как, впрочем, и присущей бессмертным страсти. Он почувствовал очертания Буреносца, справа из красного тумана проступило существо с головой льва, орлиными крыльями и туловищем быка.

— Яне могу сказать тебе, где оно, — сообщило воплощение голосом одновременно и женским и мужским. — Есть вещи, запретные даже для меня. Демоны суть братья и сестры смертным, но к небожителям никакого отношения не имеют. У С'данзо большая часть правды, а остальная принадлежит нисийским ведьмам.

— Роксана поставила души детей против своей собственной. Ее нет там, где ты или я можем ее отыскать, но ведьмы нет и среди демонов. То, что не могу отыскать я, что не может отыскать Верховный демон, должно таиться в Меридиане или даже ниже его.

Молин обнаружил, что так же, как и Буреносец, обрел плоть, вернувшись, насколько он мог судить, в прежнюю телесную оболочку. Коснувшись пальцами потрепанного кружева рукавов, жрец поразмыслил над тем, что он знал о расположении бессмертных сфер и Меридиане, царстве снов, где нашел свое пристанище Ашкелон. Он пришел к выводу, что есть лишь одно существо — Ашкелон едва ли мог сойти за мужчину, — которое может как усложнить, так и решить их проблему. И это существо — Повелитель Грез.

Тем не менее жрец допустил ошибку, решив, что раз он чувствует себя самим собой, то, значит, он собой и стал и может с наскока решить, кому из участников следует отдать предпочтение.

— Это решать не тебе, — напомнил Молину лев, обнажая сверкающие зубы. — Ашкелон уже сделал выбор.

— Темпус не пойдет на такое.

— Тогда передай ему вот это. — Буреносец положил льняной шарфик на невольно вытянутые руки жреца.

Вселенная богов начала распадаться на части. Молин прижал шарф к лицу, стараясь защититься от подобного льву существа, которое вдруг превратилось в тяжелые черные градины, закружившие жреца в раскручивающейся книзу спирали. Застывший в горле крик рвался наружу, переполняя его.

— Все закончилось, расслабься.

Длинные сильные пальцы взяли его за запястье, отводя руку от лица. Тяжелые градины превратились в принесенные ветром капли. Разжав руки, Молин увидел, что они пусты, а сам он лежит на спине.

— Ты вернулся к простым смертным, — сообщила женщина, закутывая его в плащ и повернув туловище жреца так, чтобы плечи Молина оказались на относительно сухом пучке соломы.

Жрец приподнялся на локтях. Как после каждой встречи с Буреносцем, каждый мускул его тела, каждая кость, каждый нерв отдавались тупой болью, однако все было не так уж и страшно. Женщина молча повесила фонарь.

— Кама? — позвал Молин.

Он находился в каком-то грубо сколоченном строении, похожем на овчарню, судя по запаху. Во всяком случае, здесь можно было переждать непогоду. Жрец давно не встречался с дочерью Темпуса, тогда она была значительно моложе.

— Я видела, как ты словно застыл. Представляю, что с тобой произошло. Это был Вашанка?

— Нет.

Кама склонилась над ним, и фонарь высветил в темноте ее профиль. На женщине была закрытая черная кожаная туника. Волосы дочери Темпуса были уложены на голове в подобие короны, на лицо ниспадали отдельные мокрые пряди. Кама поежилась от холода и принялась искать свой плащ, который оказался весь покрытым грязью и был совершенно не способен защитить от дождя.

— Остальные уехали? — донесся до нее голос Молина. Кама кивнула:

— Они уже должны быть во дворце. Страт знает, что я с тобой. Он никому не скажет.

Молин глянул на лампу. Ему явно следовало бы встать на ноги и направиться в сторону дворца. В его жизни не было места любви или страсти, тем более, если это касалось Камы.

— Тебе не стоило со мной оставаться, — тихо заметил он, уводя свой рациональный аналитический ум прочь от политики.

— Мне стало любопытно. Всю зиму я слышала про Факельщика, ведь практически все удачные действия проистекали от твоих замыслов. Похоже, Молин, к тебе никто не питает особой любви, но тебя все уважают. Мне захотелось взглянуть на тебя самой.

— И ты увидела меня падающего с лошади и с пеной у рта!

Кама ответила быстрой полуулыбкой.

— А что, Третьему отряду и впрямь достанется мясо и бренди?

— За мной больше нет ни империи, ни преданного жречества, — признался Молин. — Я не могу испытывать человека на верность, как не могу и вдохновлять. Я знаю свои возможности. Еще задолго до того, как процессия двинулась из дворца, я подкупил поваров. — Пробившаяся сквозь соломенную крышу струя воды хлынула ему прямо в лицо. — Никто из потрудившихся на благо Санктуария не должен остаться без вознаграждения в такую ночь, так что, если Третий отряд поедет в казармы, наемники получат свою долю. А как насчет тебя?