Пришлось возвращаться, съедала лютая досада, что Илья убежал.

На прежнем месте у сарая поджидали Сёмин, его товарищ и красноармейцы. Неделяев, до сих пор не выпустивший наган из руки, крикнул:

– А вы почему не стреляли?

– Не ори!
– обрезал, выступая навстречу, Сёмин.
– Тебе было поручение - расстрелять. И мы оружие не вынали. А как он тебя сшиб одним ударом, поздно было вынать - он как в молоко нырнул.

Сёмин глядел на револьвер в руке Маркела так, будто собирался вырвать его, и Маркел всунул наган в кобуру, которую тотчас застегнул. Сёмин бросил в лицо:

– Просрал поручение!

Неделяев постарался показать, что не обескуражен:

– Словлю я его, никуда не денется!
– и добавил, не веря в то, что говорит: - Да и попал я в него! Где-то в снегу лежит.

Он нагнулся, захватил пригоршню снега, приложил к вспухшему подглазью.

Вернулись в буфетный зал вокзала, Маркел, опередив Сёмина, подбежал к сидевшему за столом Рябову:

– Моя ошибка, товарищ. Буран непроглядный, он ударил меня и удрал, благодаря бурану. Как только стихнет, я его поймаю.

Взгляд Рябова был невыносимо тяжёлым, наконец начальник перевёл его на Сёмина. Тот заговорил с видом человека, который должен был только наблюдать, что он и выполнил с аккуратностью:

– Этот велел тому встать к стене, а он не встаёт, я тебе, говорит, последнее слово скажу, говорит, говорит и как даст в морду! Сшиб с ног и за бураном пропал. Этот стрелял ему вслед, потом побежал вроде за ним. Пришёл ни с чем.

Маркел, мучаясь виной и желая почувствовать себя обиженным, сказал Рябову с вызовом:

– Думаете, я нарочно дал ему сбежать? Тогда арестуйте меня!

Рябов, успевший присмотреться к Неделяеву, понимал: тот всем своим пламенным сердцем желал убить Обреева и упустил его случайно. Однако начальнику было в удовольствие показать милиционеру, что он под подозрением. Маркел услышал грубый угрожающий ответ:

– Не дёргайся, жди решения!

Человеку с небрежно подстриженной бородкой подумалось, что, пожалуй, так и следует представить дело начальству в Бузулуке: милиционер-де по каким-то своим расчётам помог приговорённому сбежать. Да, но почему милиционеру было велено исполнить приговор? Не объяснишь же начальству, что расстреливать Обреева, после того как он обеспечил захват банды Шуряя, было ему, Рябову, не совсем по душе и хотелось, чтобы это сделал, показав себя подлецом, неприятно самоуверенный милиционеришка.

– Сдай оружие и отсюда не выходи! Если по нужде - с тобой пойдут, - объявил начальник Маркелу.

Рябов решил завтра отправить Неделяева в Бузулук и размышлял над сопроводительной бумагой. Маркел, расставшись с винтовкой и наганом, сел на стул, уперев локти в колени, прижав подбородок к ладоням, он со сладострастным ожесточением вновь и вновь представлял, как стреляет в исчезающую в снежном кипении фигуру.

Часа два спустя вошедший в зал красноармеец доложил начальнику: местный старик хочет что-то сказать.

– Приведите!
– велел Рябов.

Старик мелкими шажками, с опаской, подошёл к нему, сказал:

– Ко мне во двор человек забежал, раненый. Хотел в хлев зайти - спрятаться, видать, да не смог открыть дверь, упал. Кажись, умер.

Рябов приказал Сёмину пойти с тремя красноармейцами во двор к старику и, бросив взгляд на Неделяева, добавил:

– И ты с ними!

Старик жил на уходящей в поле улице, по которой Неделяев пробегал, преследуя Обреева. Посланные увидели у хлева лежащего ничком, с него стряхнули снег, удостоверились, что перед ними мёртвый Обреев, обнаружили под застывшей поверх пиджака кровью пулевую рану ниже правой лопатки. Он, теряя кровь, замёрз.

41

Неделяев уехал в Савруху, остро уязвлённый тем, что Рябов, осмотрев принесённый к сараю, к месту расстрела, труп Обреева, велел вернуть ему, Маркелу, оружие, но ни слова не сказал, не попрощался. "Бумаги не пожалеет, опишет начальству так, будто это он со своими выследил и накрыл банду Шуряя, а не я поднёс ему подарок на ладони", - негодовал Маркел, обмозговывая, как защитить правду в послании своему начальству.

В Саврухе его ждала определённая ему сельсоветом "квартира" в избе вдовы Гороховой. Изба, рубленная из толстых кондовых брёвен, представляла собой одну большую, с четырьмя окнами, комнату, которую широкий проём без двери соединял с кухней, куда входили из сеней. В комнате со стенами, обшитыми гладкими сосновыми досками, стояли стол с табуретками вокруг, широкая деревянная кровать, комод с зеркалом над ним. Хозяйка Анна Потаповна спала в кухне, где теплее; топила она скупо, берегла дрова: дочь с зятем подвезли их однажды, а подвезут ли в другой раз - поди знай. Живут они в дальнем конце села, зять не из здоровых, трое голодных детей, во всём нехватка.

Маркел затребовал у сельсовета дрова и истопил печь так, что в комнате, вспотев, разделся до рубахи. Простуженная Потаповна отогревалась в кухне и оттуда, надсадно кашляя, благодарила Неделяева; ступить к нему в комнату она не смела.

Кажется, давно ли жила Потаповна с мужем и сыном небогато, но сытно. Весной 1918 года, когда Савруха знакомилась с красными, муж Изот Иванович высказался: "Коль скоро у тебя над всей страной кнут, можно вусмерть загонять коней, сколько тебе надо. Но кабы кнутом себе глаз не выхлестнуть". Эти слова передали Москанину, он навестил Горохова, вывел во двор и вогнал пулю ему в затылок.