А в ответ суровые, нахмуренные лица.

Перед тем как я прочитал эти мрачные стихи, Стив, старший группы английских студентов, попросил публику принять во внимание, что это стихотворение написано английским поэтом в конце XVIII века и не имеет отношения к сегодняшней Англии. Но я, не обращая внимания на смущение англичан, бросал в зал с ораторским надрывом страшные строчки и клеймил:

В каждом слове страх я замечаю,

Плач ребенка кажется заклятьем,

Всюду скорбь, усталость я встречаю,

С бледных губ срываются проклятья.

Наши гости, студенты из Лондона, разводили руками и перешептывались, а я поставленным голосом добивал капитализм:

Кровь солдат и стоны омывают

Роскошь замков древних и дворцов,

Только люди в нищете здесь умирают,

Смерти глядя с радостью в лицо.

Последние строчки я произнес тихо, что прозвучало еще более трагически, чем у Блейка.

Зал ревел. Он принял концепцию. А до меня стала вдруг доходить нелепость происшедшего, и я с ужасом понял, что не только сделал глупость, прочитав это стихотворение, которое действительно не имело никакого отношения к современному Лондону, но и спровоцировал ситуацию, при которой неловкость чувствовали и гости, и те нормальные люди, для которых политика оставалась всегда чем-то второстепенным, и они принимали ее только как данность, с которой приходится считаться, но жили своей простой человеческой жизнью, стараясь от этого зла держаться подальше.

А зал не унимался, аплодировал, и кто-то даже выкрикивал: "Мо-ло-дец, мо-ло-дец".

На край сцены вышел Стив, поднял руку, успокаивая зал, и снова повторил, что сейчас Лондон совсем другой и нельзя связывать его с тем Лондоном, который описывал Уильям Блейк.

Я поспешил уйти, не дочитав переводы из Байрона и Шекспира. Сгорая от стыда, я дождался Стива, чтобы извиниться и объяснить... а что я мог объяснить? Стив натянуто улыбался, и смотрел на меня с легким презрением.

– Take off a crown, Steve , and do not judge. I repented , - сказал я смиренно.
– We say: "Guilty head is not cut "

Стив снисходительно похлопал меня по плечу, и непонятно было, простил он меня или нет. Но в любом случае англичане должны были уехать к себе с неприятным осадком от бестактного поведения одного из советских студентов, которое задевало их национальное чувство.

По поводу этого инцидента куратор нашей группы, преподавательница английского, интеллигентная и воспитанная Екатерина Сергеевна Волкова, женщина в возрасте, которая работала с американскими концессионерами на Дальнем Востоке как переводчик ещё в середине двадцатых годов, сказала: "Как же вы, Володя, могли? Я была о вас более высокого мнения!". При этом она укоризненно покачала головой.

– Бес попутал, Екатерина Сергеевна, - только и мог в ответ вымолвить я.

Глава 8

Вечер в честь английской делегации. Знакомство с Леной, похожей на Милу. Лёгкая прогулка по Невскому. Кафе-мороженое. Инцидент. Я использую свою способность к гипнозу. Вынужденное объяснение с Леной. Демонстрация телекинеза. Лена растеряна.

Вечера танцев, которые устраивались время от времени по разным поводам, будь то праздник, приезд молодежных делегаций разных стран или окончание сессий, на этот раз состоялись в честь английской делегации.

Танцы меня никогда не занимали, и танцевал я плохо. В школе, уже в десятом классе, девочки учили нас на школьных вечерах танцевать вальс, танго, фокстрот, падеспань, падеграс и краковяк. Но эти танцы незаметно уходили из моды, и, разве что, только вальс все же еще охотно танцевали. Но здесь появлялась возможность попрактиковаться в языке, и я искал глазами какую-нибудь англичанку, с которой можно завязать несложный разговор о том, о сем.

Одна девушка чем-то неуловимо напомнила мне Милу, и я подошел к ней, когда зазвучал какой-то блюз. Мне нравились блюзы. Они навевают сентиментальное настроение, под них хорошо погрустить и вспомнить что-нибудь хорошее, например, школу и первое трепетное чувство, когда при виде нравящейся девочки с тобой начинает твориться что-то непонятное: душа замирает и хочется чем-то отличиться, чтобы она заметила тебя.

– Hello! May I have this dance? - попросил я.

– Yes, please, - ответила девушка.

Она улыбнулась, а ее подружки почему-то засмеялись. Я смутился, но мы присоединились к танцующим и стали двигаться в такт музыки.

– How do you like Leningrad? - спросил я

– Thank you, I love it , - ответила девушка.

– I'm Vladimir. And what"s your name?

– I'm Lena.

– Helen? Lena is a russian name , - удивился я.

– So, I'm russian .

– А чего мы тогда говорим по-английски?
– спросил я.

– Так ты первый начал, - засмеялась девушка.

– А я думал, что ты англичанка.

– Я учусь на третьем курсе. Только тебя я что-то раньше не видела.

– Я перевелся к вам из провинции, - объяснил я.

– А я коренная ленинградка, - просто сказала Лена.

Мы танцевали и следующий танец, но на большее меня не хватило, и я предложил Лене погулять по Невскому.

Лена чуть поколебалась, и мне показалось, что она как-то украдкой оглядела меня с головы до ног, но согласилась. Мы пошли в сторону Невского, разговаривая обо всем, что в голову приходило. Я вспомнил колхозный поселок, где мы собирали картошку, описывал красоты Карельского перешейка, потому что Лена на уборку картошки не ездила и на Карельском перешейке, как ни странно, не бывала. Она говорила о своем городе, в котором родилась, и тоже кроме Москвы и Сочи, куда их с мамой возил отец, нигде больше не была.