– Кстати, нам тоже обещают скоро провести газ. Так что, наслаждайся пока.

– А что ты читаешь?
– спросил вдруг Юрка, кивнув на брошюрку библиотеки "Огонек", которую я держал в руках. Такие брошюрки выходили в издательстве "Правда".

– Рассказ Шолохова "Судьба человека". Взял в библиотеке. Давно хотел прочитать.

– А-а! Я прочитал, когда рассказ еще только появился в "Правде". Пронзительная история. Шолохов есть Шолохов. Гений.

– Многие в этом сомневаются, - заметил я.

– Ты имеешь ввиду "Тихий Дон"?
– Юрка живо повернулся в мою сторону.

– Не только. Говорили, что и другие произведения Шолохова могли быть написаны не им.

– Ерунда! Мы как-то с Ляксой говорили на эту тему. Эти слухи о том, что "Тихий Дон" написал не Шолохов, появились ещё после выхода первой части романа. Писали, что Шолохов нашел рукопись в полевой сумке какого-то белого офицера, расстрелянного большевиками. Одно время авторство пытались приписать даже Александру Серафимовичу.

– Хорошо, а откуда такой жизненный, а главное, литературный опыт у совсем молодого человека с четырьмя классами образования? Ведь ему в это время едва-ли исполнилось двадцать два года.

– А время было такое. Взросление, как и опыт, приходили рано. Говорят же, что Гайдар в пятнадцать лет полком командовал. Тем более, я знаю, что нашлись считавшиеся утерянными черновики к рукописи "Тихого Дона", которые доказывают его авторство. И потом специальная комиссия под председательством того же Серафимовича опровергла все обвинения в плагиате, а слухи объяснила завистью известных писателей к неожиданной славе молодого Шолохова. После этого обвинения и закончились.

– Ничего они не закончились. Говорят, что настоящий автор "Тихого Дона" - известный казачий писатель, белогвардеец Фёдор Крюков, умерший от тифа.

– Да я не удивлюсь, если эта история так и будет всплывать. Ты же сам говоришь, что многие сомневаются.

– А как не сомневаться, если молодой и не вполне образованный человек написал эпопею в восемьсот страниц меньше чем за год, а более чем образованный Лев Толстой писал свою Анну Каренину, примерно такого же объёма, четыре года.

– Тебя так занимает эта тема, что ты даже знаешь, сколько Шолохов и Толстой писали свои книги?
– усмехнулся Юрка.
– Знаешь, я не большой поклонник Шолохова, но до тех пор, пока не будет официально доказано, что у книги другой автор, я не могу не считать автором Шолохова.

– Читай Ремарка, - серьезно сказал Юрка.

– "Три товарища"?

– Хотя бы, - усмехнулся Юрка.

– Мне дашь?

– У Ляксы спроси, а то на нее очередь.

– Да мне на пару часов, - сказал я, зная, что мне и часа хватит, чтобы "пролистать" книгу.
– Про что хоть книга-то?

– Чувак, это вещь. Я обалдеваю! Вот где настоящая любовь и настоящая дружба! Без предательства. Это о судьбе солдат, вернувшихся с войны. Сам увидишь. В общем, роман о простых человеческих отношениях. Потерянное поколение. Вот, послушай: "Всякая любовь хочет быть вечной. В этом и состоит ее вечная мука" или "Пока человек не сдается, он сильнее своей судьбы". Как?

Я пожал плечами.

– Кто сейчас Шолохова читает?
– сморщился Юрка.
– Пипл читает Ремарка. Еще Хемингуэя. Ты же читал Хэма, "Прощай оружие"?

– Читал. Странно только, что Хемингуэя не издают. "Прощай оружие" издано еще до войны, "Фиеста" тоже.

– Не знаю. Если не издают - значит не вписался в идеологию. Мне, например, нравится, что он свободный человек, и ответственность держит только перед самим собой, ничего не боится и не оглядывается, чего не скажешь о нас. Это свой чувак.

Я давно прочитал рассказ, если это можно было назвать чтением, потому что у меня как-то естественно сложилось так, что я смотрю на текст "по диагонали" и воспринимаю всю страницу, как единое целое, которое умещается в моей голове в течение пяти или десяти секунд. После потери дара к особому восприятию, я читал тексты также быстро, хотя у меня пропала способность фотографически запечатлевать страницу, которую я мог "вытащить" из своей памяти и воспроизвести с точностью до запятой. Но и эта способность теперь возвращалась ко мне, о чем говорили спонтанные вспышки в моем мозгу, когда я переворачивал страницу не через десять секунд, а через три или четыре.

Мы сидели молча, и это нас не напрягало. Не знаю, что ощущал при этом Юрка, но я отдыхал от ежедневной суеты нашего человеческого бытия, и ко мне в такие часы отрешения возвращались духовные силы.

Но в памяти опять всплыл Шолохов. "Если он не автор книг, на которых стоит его имя, - думал я, - значит он бесчестный человек, который украл труд и славу другого, гениального человека. И как после этого жить? Говорят, что Шолохов сильно выпивает, и в своё время в нетрезвом виде умудрялся заявляться даже к Сталину... Совесть? Но тогда откуда его абсолютная уверенность в исключительности своего таланта, которую он прекрасно осознавал?"