– Алик, без обид, я бы остался, да матери обещал сегодня пораньше прийти, - извинился я.

– Что, тоже на Милку запал?
– равнодушно заметил Леран.

– Почему "тоже"?

– Да на нее все западают.

– Я не запал, - поспешил заверить я Лерана.
– Просто нам по пути. Моя остановка рядом с общежитием.

– Да ладно, нам какое дело, - не поверил Леран.

Общежитие находилось недалеко от институтского дома, и моя остановка была почти у самого его подъезда, хотя я мог сесть и на остановке в противоположной стороне. Просто я хотел поговорить с Милой без свидетелей.

– Мил, - спросил я.
– Как тебе Зыцерь?

– Препод по языкознанию? Нормальный дядька.

– Какой он дядька? Ему еще только двадцать восемь лет.

– Двадцать восемь - это почти тридцать. Конечно дядька, - не согласилась со мной Мила.
– А что?

– Нравишься ты ему.

Не знаю, правильно ли я сделал, что выдал тайну Юрия Владимировича, но я хотел предупредить возможную нежелательную реакцию, с которой мог столкнуться наш преподаватель, если бы вдруг сам предпринял какие-то шаги к сближению с нашей однокурсницей.

– Я? Ему?
– округлила глаза Мила.

А чего ты удивляешься? Ты многим нравишься?
– сказал я.

– Может быть, я и тебе нравлюсь?
– серьезно спросила Мила.

– Нравишься, - не стал скрывать я.
– Только не обо мне речь. Я говорю не просто о "нравишься". У него, по-моему, к тебе серьезно.

– Ну, а мне-то что?
– сухо ответила Мила.
– Он преподаватель и страшный.

– Он умный. А страшный был Квазимодо, и то его Дездемона полюбила.

Мила засмеялась, потом серьезно сказала.

– Я не хочу больше об этом говорить.

– Мил, будь снисходительной, - сказал я.
– У человека к тебе настоящее чувство. Так что, если придется, хотя бы поговори с ним. Ты не представляешь, какой это интересный человек. Он, например, изучает культуру басков и хочет доказать, что культура басков тесно связана с грузинской культурой.

– Что еще за баски?
– спросила Мила.

– Народ такой, который живет на севере Испании.

– Ты для этого меня провожал?
– сухо спросила Мила.

– И для этого тоже, - сказал я.

– А еще для чего?
– не отставала Мила.

– Мил, что плохого в том, что я тебя проводил?

– Пока!
– Мила скорчила недовольную гримасу и пошла к подъезду общежития.

Я стоял на остановке автобуса и как-то лениво, потусторонне думал про Зыцеря, воспылавшего вдруг страстью к красивой студентке, про Богданова Юрку, заморочившего голову Машке Мироновой. Потом всплыла в памяти красавица скрипачка с Ленинской, вокруг которой роем вились воздыхатели, несмотря на природный изъян в виде кривых ног.

"Недаром народная мудрость сложилась в поговорку "Любовь зла", - решил я, садясь в подъехавший автобус.

Глава 9

Отец и его Есенин. Упадничество, как и мистика, не приветствуется. Маша Миронова и Юрка Богданов. Есенин, Ахматова и Зощенко.

Отцу старый товарищ КП - Константин Петрович - подарил том только что вышедших избранных стихов Есенина, которого отец очень любил и который не то чтобы запрещался, но увлечение его поэзией не поощрялось. В школе нам говорили, что Есенина читать не нужно, потому что он хулиган, пьяница и психически больной человек, а поэтому и его поэзия сплошная похабщина и разврат. На это отец прочитал мне несколько стихов Есенина, которые восхитили меня. Стихи воспевали русскую природу, говорили о чистой и светлой любви. От этих стихов веяло ароматом полей, запахом свежескошенной травы и деревней с ее нелегкой крестьянской жизнью. Стихи казались простыми и незатейливыми, но в них слышалась музыка, и их хотелось петь. Я не предполагал, что отец так хорошо знает Есенина, но понял, что его роднят с ним их деревенские корни. Когда отец читал "Возвращение на родину":

"Я посетил родимые места,

Ту сельщину,

Где жил мальчишкой,

Где каланчой с березовою вышкой

Взметнулась колокольня без креста",

и дальше:

"Отцовский дом

Не мог я распознать:

Приметный клен уж под окном не машет,

И на крылечке не сидит уж мать,

Кормя цыплят крупитчатою кашей",

я видел грусть в его глазах. Ведь это поэт писал и про него. И "Письмо от матери" про него. А "Русь"? Которая кончалась так:

"Ой ты, Русь, моя родина кроткая,

Лишь к тебе я любовь берегу.

Весела твоя радость короткая

С громкой песней весной на лугу".

Разве мог это написать психически больной человек! И я теперь уже не верил, что поэт с такой чистой душой и такой любовью к Родине, мог писать похабщину и что его стихи сплошной разврат.

Конечно, отец предупредил меня, чтобы я больше помалкивал, если где-то зайдет разговор о Есенине. И не нужно кому бы то ни было знать, что у нас об этом поэте свое особое мнение. Мы с отцом уже были научены горьким опытом настороженного, если не сказать враждебного, отношения к моим, выходившим за рамки общеизвестного способностям, которыми я обладал, будучи подростком, и осторожность как-то уже стала нашим естественным образом поведения, что помогало избегать неприятности...