Как бы спохватившись, Юрий Владимирович перевел разговор на свою студенческую жизнь, и стал рассказывать о городе на Неве, университете, преподавателях и друзьях. Рассказывал весело с юмором, так что мы с Юркой вволю посмеялись, а когда засобирались уходить, Зыцерь вызвался нас проводить.

Погода стояла морозная и безветренная, серебристый диск луны застыл на чистом небе, и снег сказочно искрился под ее холодным светом и поскрипывал под ногами. Снегоуборочные машины счищая дорогу, сдвигали снег к тротуарам, и его постепенно увозили самосвалы. Люди шли навстречу или обгоняли нас, а мы неторопливо шагали по тротуару, наслаждаясь чудесным зимним вечером, и вели неспешный разговор, который больше походил на монолог, потому что мы больше слушали учителя, чем говорили сами.

У Красного моста Юрка повернул на Ленинскую, а Юрий Владимирович пошел со мной в мою сторону.

– Володя, - я хотел сказать Вам.
– Мне нравятся ваши переводы стихотворений английских поэтов. Это полезное, но, не хочу Вас обидеть, бесперспективное занятие. Ведь вы берете тексты из антологий? Так?

– Так, - согласился я.

– Но в большинстве своем эти стихи уже переведены классиками литературы. Английскую поэзию переводили Жуковский, Бальмонт, Карамзин, Тютчев, Фет, Блок, Брюсов ... Впрочем, легче назвать тех, кто не переводил. Пастернак, например, переводил не только пьесы Шекспира, но и стихи Байрона, Шелли. И лучшие переводы Маршака связаны как раз с англоязычной поэзией. Самые лучшие переводы Роберта Бернса принадлежат Маршаку. Он же переводил Блейка и Стивенсона... Вы же не станете отрицать, что соревноваться с ними трудновато?

– Да что Вы, Юрий Владимирович, - стал оправдываться я.
– У меня и мысли такой не было. Это своего рода досуг. Кто-то кроссворды разгадывает, кто-то носки вяжет, а я вот пытаюсь строчки рифмовать.

– Да Вы, Володя не извиняйтесь. Я же говорю, переводы хорошие и это, как бы сказать помягче, набивает руку, и в определенной степени развивает чувство языка... А Вы не пробовали писать прозу?

– Пытаюсь, - не стал я скрывать свое сокровенное, чувствуя, что краснею.

– Я так и предполагал. Вы не могли бы дать мне что-нибудь прочитать?

– Да это все сырое и требует работы. Я ведь, если и пишу, то пока для себя.

– Неважно. Мне кажется, что у Вас должна получаться проза. Может быть, на первых порах я смог бы помочь Вам советом. Так как?

– Хорошо, - согласился я.
– У меня есть рассказ, который я могу показать. Но это всего лишь проба пера. Так что, не судите строго.

Некоторое время мы шли молча. Я заметил, что Юрий Владимирович имел обыкновение замыкаться и как-то вдруг уходить в себя. Меня это не напрягало, потому что нечто похожее я часто ощущал сам, мне знакомо было это состояние и я, пребывая в нем, не чувствовал дискомфорта.

– Володя, - спросил вдруг Юрий Владимирович, когда мы уже свернули на мою улицу.
– Вы знаете Милу Корнееву?

– Знаю. Она из компании Валерки Покровского.

– И как она Вам?

– Красивая девушка, - искренне сказал.
– Но я в их компании, хотя и бываю, но как-то близко ни с кем не сошелся. Про Милу могу сказать только, что она учится на первом курсе филфака и живет в общежитии.

– У нее есть парень?

– По-моему, нет. А что?

– Да так. Не знаю, как сказать. Понравилась. Увидел и как-то запала в душу... Да ладно, это не существенно.

Я помнил, что как-то Юрка также спросил меня про Машу Миронову, сказав, что она нравится ему. Состояние влюбленности казалось естественным состоянием Юрки. Девушки липли к нему, он их любил, но расставался с ними легко, предпочитая кратковременную связь серьезным отношениям. Девушки появлялись и уходили, а расставания оставались легкими, без взаимных упреков и обид. Хотя мы все тогда хотели любить и любили. В нас сидел инстинкт любви. Кажется, что флюиды любви формировали какое-то общее для нас биополе. И не было места унынию и печали, и жизнь нам представлялась прекрасной и вечной.

Маша Миронова, порядочная и чистая девушка, со всей пылкость души бросилась в объятия мужественного красавца, каким выглядел мой товарищ. И это не казалось странным. Другое дело - преподаватель, который влюбился в юную студентку, жаждущую романтической любви Ромео и Джульетты, и для которой `большую притягательность имели внешние данные, чем скрытые от глаз ум и эрудиция...

У моего дома мы распрощались. Я немного постоял, глядя, как Зыцерь, твердо ступая и чуть сутулясь, растворяется в ночи нашей темной улицы, где нет ни одного фонаря, и только слабый свет из окон одноэтажных деревянных домов чуть обозначает дорогу.

Глава 7

Исключение за "антисоветскую пропаганду". Спор у Ляксы о событиях в Венгрии. Выбор народа или высшие интересы государства? Французская революция и французская республика. Карлейль. Марат, Робеспьер и гильотина.

Алексея Струкова исключили из института за антисоветскую пропаганду. Кто-то донес, что он усомнился в правомерности наших действий в Венгрии. Народ воспользовался своим правом на независимость, а мы в него стреляли.