Она сжимается под моим взглядом, понимая, что я смотрю на нее оценивающе, как мужчина на женщину. Ее глаза становятся непроницаемыми, губы изгибаются. Пальцы сжимаются в кулаки.

Я опускаю взгляд, но чувствую, что она смотрит на меня на мгновение дольше. Она идет к двери, выглядывает на улицу и ныряет обратно в помещение с закрытым ожесточенным спокойным лицом. Красится помадой, накладывает слишком яркий румянец на щеки.

Я понимаю, что это ее трюк. Сейчас она совершенно другая. Тело раскрепощено, бедра покачиваются, пока она идет к двери; раньше же каждое движение было четким и рассчитанным. Теперь же она будто текучая, источает страстную уверенность, которая, как я понимаю, является подделкой. Она оглядывается на меня, как только почти пропадает из поля моего зрения, и я вижу, как на ее лице проскочила какая-то непостижимая эмоция.

Слышу, как мужской голос отвечает на ее голос, низкий и сладкий. Притворство. Сегодня воздух спокойный, и я могу слышать все. Слабое позвякивание ремня. Ее стоны, фальшивые, слишком громкие. Его голос, свиное похрюкивание.

В животе бурлит, в груди пульсирует. Ненависть. Ревность. Отвращение.

Откуда это?

Я не знаю ее. Даже не знаю ее имени. Так почему же я так остро реагирую? Ответа нет, но с каждой секундой мой гнев набирает обороты, подгоняемый быстрым сердцебиением. Из-за каждого звука мое нутро сжимается. Ее голос, полный ложного энтузиазма, измельчает мои нервы.

Теперь я признаю эти эмоции. Все они произрастают из одной: беспомощность. Я хочу остановиться, но не могу. Я даже не могу двинуться. Это ее выбор, ее жизнь, не моя. И я полностью от нее завишу.

Черт.

Слишком много времени — может, десять минут — спустя она появляется и повторяет процесс самоочистки в крохотной ванной без дверей. Она поправляет волосы, помаду, румяна и одежду. На этот раз я не смотрю.

Она смотрит на меня один раз, пока поправляет одежду. Я мужественно стараюсь удержать на лице безразличие. Не знаю, что она видит, но она отворачивается, выходит и прислоняется к стене своего дома рядом с окном в пределах моей видимости. Я смотрю на ее спину, замечая полоску кожи между юбкой и рубашкой.

Я не должен хотеть коснуться ее, но я хочу.

Непреодолимое желание.

Я поднимаюсь с земли, задерживая дыхание из-за боли, а затем позволяю себе упасть обратно. Молнии мучительной боли простреливают сквозь меня, ослепительно-белые, попадая в меня, пока я не отрубаюсь.

Темнота наполняет меня, избавляя от желаний, которые я не понимаю и которых у меня не должно быть.

Он уснул. Такой мужественный. Не понимаю, что со мной происходит. С того самого первого момента, когда я его увидела, что-то в нем взбудоражило мою кровь, заставив тело петь. Даже сейчас, когда вместе с солнцем ушел мой последний клиент, мое тело трепещет лишь от одного взгляда на него.

У него сильная квадратная челюсть, волосы чернее самого темного часа ночи, из-за чего его поразительные голубые глаза становятся еще ярче. Конечно, сейчас он спит, поэтому его глаза я видеть не могу, но они прожигают меня, сплю я или бодрствую, работаю или отдыхаю. Кажется, его глаза видят меня, настоящую меня.

Его тело... бледная кожа, гладкая и почти без волос за исключением тонкой дорожки, тянущейся от пупка и скрывающейся за резинкой трусов. Мускулатура чрезвычайно развита, каждая его часть была гладкой, объемной и мощной. Грудь широкая и крепкая, мышцы бугрятся даже в бездействии сна. Живот похож на вспаханное поле, кубики мышц очерчены глубокими бороздками. Руки как плетеные канаты - каждый бицепс больше моей руки — большие, грубые и мощные. Ноги похожи на скрученные стволы старых деревьев — каждая в обхват почти толще моей талии.

Я никогда не видела мужчину, который выглядит как он. Конечно, те мужчины, которых я знаю, просто звенят ремнями, достают свою мужественность и делают со мной свои быстрые грязные дела. Они никогда полностью не раздевались. Никогда не обнажались. Ведь обнажиться — значит, позволить себе быть уязвимым. Не раздеваясь, они демонстрируют свою власть надо мной. Я должна быть раздета, пока они остаются в одежде и платят мне деньги, из-за чего могут меня осквернять.

Этот мужчина, этот американец. Он не обнажен. У него есть нижнее белье, и я его не трогала, поэтому голым я его не видела. Но даже так он кажется более обнаженным, чем любой мужчина, которого я когда-либо видела. Я хочу отвести взгляд, но не могу, и когда я смотрю на него, и что-то странное трепещет внутри меня, пульсирует в сокровенных местечках моего сердца, тела и души. Как голод, только по-другому.

Помню Малика, моего первого клиента. Помню, как он смотрел на меня, помню, как думала, что он казался голодным. Так вот оно что? От этой мысли меня обдало холодом и отвращением. Это чувство в животе и между бедер — просто жажда секса?

Нет. Секс не значит ничего, кроме работы. Денег. Мужчины - свиньи. Я не женщина, я вещь. Предмет, служанка для их нужд. Нужда — секс.

И тем не менее... Я не могу перестать смотреть на него.

Должно быть, ему больно. Он стонет, даже когда спит, пытаясь перевернуться во сне, но его останавливает боль. Я помню, как его рука касалась моей, когда он показывал мне, как рвать повязку. Руку жгло так, будто от молнии, одно невинное прикосновение, и все мое существо в огне. Я не могла предотвратить свою гневную реакцию.