– - Тамъ и разопьемъ, вотъ и бокалы будутъ.

– - Господа, только условiе: подъ самымъ страшнымъ честнымъ словомъ, никому не говорить, что мы были въ трактирe. Вeдь это позорь для благородныхъ дeвицъ!

– - Ну, разумeется.

– - Лопни мои глаза, никому не скажу!

– - Григорiй Ивановичъ, выражайтесь корректно... Такъ никто не проговорится?

– - Никто, никто...

– - Клянусь я первымъ днемъ творенья!

– - Да вeдь мы eдемъ со старшими, вотъ и Глафира Генриховна eдетъ съ нами,-- отомстилъ Витя. Глафирe Генриховнe, по ея словамъ, шелъ двадцать пятый годъ.

– - Нeтъ, какое оно ядовитое дитё!

– - Въ сани, въ сани, господа, eдемъ...

Eхали не быстро и довольно долго. Стало еще холоднeе, Никоновъ плакалъ, жалуясь на морозъ. По настоящему веселы и счастливы были Муся, Клервилль, Сонечка. Мысли Муси были поглощены Клервиллемъ. Тревоги она не чувствовала, зная твердо, что этой ночью все будетъ сказано. Какъ, гдe это произойдетъ, она не знала и ничего не дeлала, чтобъ вызвать объясненiе. Она была такъ влюблена, что не опускалась до прiемовъ, которые хоть немного могли бы ихъ унизить. Муся даже и не стремилась теперь къ объясненiю: онъ сидeлъ противъ нея и т?а?к?ъ смотрeлъ на нее,-- ей этого было достаточно; она {406} чувствовала себя счастливой, чистой, расположенной ко всeмъ людямъ.

Старый, низенькiй, грязноватый трактиръ всeмъ понравился чрезвычайно. Дамы имeли самое смутное понятiе о трактирахъ. Въ большой, теплой комнатe, выходившей прямо на крыльцо, никого не было. Немного пахло керосиномъ. Когда выяснилось, что огромная штука у стeны есть машина, а со скамьи всталъ заспанный п?о?л?о?в?о?й, котораго Березинъ назвалъ м?а?л?ы?й и б?р?а?т?е?ц?ъ ?т?ы ?м?о?й, дамы окончательно пришли въ восторгъ, и даже Глафира Генриховна признала, что въ этомъ заведенiи есть свой стиль.

– - Ахъ, какъ тепло! Прелесть!

– - Здeсь надо снять шубу?

– - Разумeется, нeтъ.

– - Отчего же нeтъ? Mesdames, вы простудитесь,-- сказалъ Березинъ, сдвигая два стола въ углу.-- Ну, вотъ, теперь прошу занять мeста.

– - Право, я страшно рада, что насъ сюда привезли. А вы рады, Сонечка?

– - Ужасно рада, Мусенька! Это прямо прелесть?

– - Господа, я заказываю чай. Всe озябли.

– - Папиросъ!..

– - Слушаю-съ. Какихъ прикажете?

– - Папиросъ!..

– - Ну-съ, такъ вотъ, голубчикъ ты мой, перво-на-перво принеси ты намъ чаю, значитъ, чтобъ согрeться,-- говорилъ Березинъ: онъ теперь игралъ купца, очевидно подъ стиль трактира. Дамы съ восторгомъ его слушали.

– - Слушаю-съ. Сколько порцiй прикажете?
– - говорилъ еще не вполнe проснувшiйся половой, испуганно глядя на гостей.

– - Сколько порцiй, говоришь? Да ужъ не обидь, голуба, чтобъ на всeхъ хватило. Хотимъ, {407} значитъ, себя чайкомъ побаловать, понимаешь? Ну, и бубликовъ тамъ какихъ-нибудь тащи, што-ли?

– - Слушаю-съ.

– - Папиросъ!..

– - А затeмъ, братецъ ты мой, откупори ты намъ эту штучку. Своего, значитъ, кваску привезли... И стаканы сюда тащи.

– - Слушаю-съ... За пробку съ не нашей бутылки у насъ пятнадцать копeекъ.

– - Пятиалтынный, говоришь? Штой-то дороговато, малый. Ну, да авось осилимъ... И ж-жива!

Отпустивъ малаго, Березинъ засмeялся ровнымъ, негромкимъ смeхомъ.

– - Нeтъ, право, онъ очень стильный.

– - Здeсь дивно... Григорiй Ивановичъ, положите туда на столъ мою муфту.

– - Ага! Прежде "ну, и умрите", а теперь "положите на столъ мою муфту"?.. Богъ съ вами, давайте ее сюда, ваше счастье, что я такой добрый.

– - И такой пьяный...

– - Вамъ нравится здeсь, Вивiанъ? Вы не сердитесь, что мы все время говоримъ по русски?

– - О, нeтъ, я понимаю... Мнe такъ нравится!..

Клервилль дeйствительно былъ въ восторгe отъ поeздки, въ которой могъ наблюдать русскую душу и русскiй разгулъ. Самый трактиръ казался ему точно вышедшимъ прямо изъ "Братьевъ Карамазовыхъ". И такъ милы были эти люди! "Она никогда не была прекраснeе, чeмъ въ эту ночь. Но какъ, гдe сказать ей?" -думалъ Клервилль. Онъ очень волновался при мысли о предстоящемъ объясненiи, объ ея отвeтe; однако, въ душe былъ увeренъ, что его предложенiе будетъ принято.

– - Мосье Клервилль, давайте помeняемся мeстами, вамъ будетъ здeсь у?д?о?б?н?e?е,-- предложила {408} Глафира Генриховна.-- Григорiй Ивановичъ, несутъ ваши папиросы. Слава Богу, вы перестанете всeмъ надоeдать...

– - Господа, кто будетъ разливать чай?

– - Глаша, вы.

– - Я не умeю и не желаю. И пить не буду.

– - Напрасно. Чай великая вещь.

Никоновъ жадно раскуривалъ папиросу.

– - Григорiй Ивановичъ, дайте и мнe,-- пропeла Сонечка.-- Я давно хочу курить.

– - Сонечка, Богъ съ вами!
– - воскликнула Муся.-- Я мамe скажу.