Он медленно выдохнул, оглянулся на учеников, вдали играющих в

баскетбол. После нескольких долгих минут тишины он спросил:

– Ты собираешься рассказать мне, что происходит?

Она молчала.

– Ты должна понимать, как это выглядит, – сказал он, повернувшись и

указав на ее руку. – А выглядит это так, словно он тебя ранил, или словно ты

спятила.

Она наконец повернулась к нему, глядя на ветви, а когда они вроде бы не

приблизились, прошептала:

– Я уже пыталась тебе рассказать, как все запутано, но ты мне не поверил.

– Расскажи еще раз, – она скептически взглянула на него, и он добавил: – Я

хочу услышать больше. Думаю… Думаю, теперь я тебе поверю.

– Не здесь.

Дэлайла встала, стряхнула сухую траву и листья с юбки и потащила Давала

к вагончикам, в пустую комнату для репетиций. Она села на ту же скамейку у

пианино, где прошлой ночью сидел Гэвин. На ту же скамейку, где он касался ее

с болезненной, открытой нежностью. Она еще помнила касания его пальцев.

– Почему мы здесь? – осмотревшись, спросил Давал.

Вернувшись в реальность, Дэлайла ответила:

– Здесь безопаснее.

– Это… – он замолчал за миг до слова «безумие» и вместо этого неловко

закончил: – Очень странно, Ди.

Глубоко вдохнув и не обращая внимание на звонок на урок, Дэлайла

рассказала ему о том дне, когда столкнулась с Домом, как это выглядело и

ощущалось. Рассказала, насколько он любит Гэвина, как казалось

невозможным, что твердые неживые предметы могли быть по-настоящему

одушевленными.

– Ничего невероятнее я еще не видела, – признала она.

Затем она описала день, когда они с Гэвином целовались в парке, а ветки

полезли под ему под рубашку и связали ее запястья. Рассказала, как Дом

отреагировал на ее вопросы о будущем Гэвина, и что ощущалось это так, словно ее бросили в блендер, когда все задрожало и затряслось под ее ногами.

Давал уже выглядел не таким недоверчивым и гораздо более бледным.

– После случившегося Гэвин захотел устроить мне ужин, – продолжала она, садясь с ним рядом. – Думаю, он хотел помирить меня и дом, или что-то вроде

того. Я чувствовала, как Дом на меня злился. Некоторые предметы – например, камин или мебель в гостиной – пытались быть хорошими, поэтому я решила, что просто должна продержаться там немного.

– Взять напором, – добавил Давал.

– Именно, – она рассказала ему о плане прогуляться, как потом пошла мыть

руки и увидела мамину статуэтку. И как повернулась и увидела маленький

невинный пузырек краски.

С нарастающей истерикой она рассказала ему обо всем, случившемся

потом: о тараканах, о том, как Дом запутывал ее и играл с ней, а она пыталась

сбежать.

– Я забралась в душ, чтобы смыть их. Отбросила одежду, и тараканы

поползли ко мне, потом занавеска душевой кабинки соскользнула к моим ногам, обернулась вокруг меня и… – она икнула и зажмурилась. – И ранила мою руку.

Когда я закричала, в ванную ворвался Гэвин, но когда я опустила взгляд… – она

открыла глаза, чтобы посмотреть на Давала, и поняла по его лицу, что он уже

знал, о чем она сейчас скажет. – Когда я опустила взгляд, там ничего не было.

Ни тараканов, ни одержимой занавески, ни статуэтки. Только разорванная кожа

на руке, словно я сама это сделала. Или Гэвин.

– Ди, это… – он провел дрожащей ладонью по лицу. – Даже не знаю, что

это.

– Знаю.

– А его мама? – спросил Давал.

Несколько секунд Дэлайла просто смотрела на него, и наконец ответила

честно, но сбивчиво:

– Не знаю, – а была ли мама? Если да, то куда делась? Придвинувшись

ближе, она спросила: – Давал, ты знаешь его маму?

Он покачал головой.

– Я как-то говорил Гэвину, что моя мама знает. Ну так, немного.

– Он спрашивал у тебя?

– Ага. Мама отвечала на пару вопросов об освящении их дома. Это было

очень давно, Гэвин тогда был еще маленьким, и я знаю об этом только потому, что она упомянула это на следующий вечер после твоего визита.

Дэлайла напряженно нахмурилась.

– Что?