— Ты должен понять…

— Да, да, я даже должен быть тебе благодарен, ты не бросила деда в такой ситуации, я вас, можно сказать, бросил тут двоих почти без денег, а ты не бросила старика, да еще и хворого, вам надо было выживать.

— Ты не благодарен. Я чувствую, ты недоволен, что я отдала мальчика. Но положение было и правда жуткое. Ни еды, ни… буржуйка, которую Иван Степанович сделал, прогорела, а этот человек принес нам новую, хорошую, и вообще, он был вежливый, уважительный…

Иван Степанович заговорил без предупреждения:

— Все началось во время учений, больших совместных учений с американцами, кажется. Учения перешли во взаимную массовую бойню. Почему–то. Потом бешенство генералов по всему миру, это тайна, вряд ли кто–то знает всю правду, а если и знает, не расскажет, а расскажет — сочтут за бред. — Иван Степанович кашлянул, но не прервался. — Думаю, что и электроника была тогда как–то особенно задействована, ее тоже учили. и тогда туда чего–то не такого воткнули, вирус, антивирус, я не специалист и скажу по–народному: запустили щуку, так сказать, в реку.

— Какую щуку?! — болезненно повернулся к отцу Денис.

— Одним словом, вся эта сеть оказалась… как бы это сказать… ну, в общем, она же всемирно контролировалась, полностью и жестко, все знают, и если, при таком порядке, если дать по голове контролеру, то обездвиживается весь механизм.

Денис подумал про Астерикса, но вслух, конечно, ничего говорить не стал.

— Будем считать, ты объяснил, а я понял. Интернета у нас нет, и нигде нет.

— Про «нигде» я бы не спешил.

Денис встал с табурета. Взял с буржуйки закопченный чайник, налил в облупленную эмалированную кружку кипятку. Он был в отцовских кальсонах, героически неведомым образом отстиранных большеглазой супругой, и сам он был более–менее отмыт, на что ушло три чайника теплой воды и пять минут приплясывания в ледяной ванне.

— Так вы сейчас вообще без источников информации?

— Почему? — вроде как даже обиделся за свою нынешнюю цивилизацию Иван Степанович. — раньше — да, было время, когда только листовки повсюду клеили, а теперь радио.

На холодильнике в углу комнаты виднелся маленький транзисторный приемник с примотанными к спине синей изолентой квадратными старинными батарейками.

— Вообще, стало получше, получше стало, прогресс явный. Я, надо тебе сказать, верю в путейцев. Просматриваются элементы порядка. Приятно, когда власть в форме. ты знаешь, это греет. Раньше махновщина была и блокпосты на каждом перекрестке, а теперь садись в автобус и хоть по всему Садовому… Да, и керосин! Раньше мы, бывало, в это время уже спать укладывались, а теперь — иллюминация. Нет, путейцы — это сила. Порядок.

— «Порядок». Они меня давеча чуть из электрички на полном ходу не выкинули. А я просто не ту ладонь показал, без штампа, — сказал Денис.

— Издержки, дорогой, временные неурядицы. Зато, ты сам говорил, прямо из Домодедова сюда прямым рейсом до Павелецкого вокзала.

— Нет, не прямым. Пришлось еще поплутать, приехал я на Курский, но это ладно. — Денис отхлебнул из кружки, обжегся, и ему это было приятно.

Жена напряженно смотрела на него, ожидая продолжения разговора. Женя выглядела очень хорошо в этом своем черном лыжном костюме, можно сказать, даже стильно. Темные круги под глазами, огромные черные глаза, отточенная голодом фигурка. Он знал, что томит ее своим неторопливым отхлебыванием. В общем, он не имел права на претензии, но главное, чтобы она не вообразила себе этого. Да, разругались, да, уехал, не подумав, что будет со стариком — тогда, правда, еще ходячим, и, вернувшись с того света почти через два года, он, узнав, что тут произошло…

— Ну, так как это произошло? Ходил–ходил, а потом…

— Никакого «потом», — сухо сказала Женя.

— Ты не дергайся.

— Я не дергаюсь.

— Ты давай не буянь, — вяло вступился из–за буржуйки Иван Степанович.

— Я не буяню, папа, я разобраться хочу.

Денис встал, прошелся по комнате от заплывшего льдом окна до кучи своих шмоток, сваленных на пол.

— Я возвращаюсь, а моя жена…

— Брошенная, заметь.

— Но все равно — законная.

— Тайга — закон, — сообщил Иван Степанович.

— У нас не тайга! — окрысился на него сын, оперся при этом на буржуйку, обжегся, зашипел.

— Жаль, — сказал дед, — в тайге, рассказывают, нормально: охота, орехи, и плевать на всех.

— Россия будет прирастать Сибирью. — Денис приложил ладонь к ледяным тропикам на стекле. — Чистая Убудь!

— Не ругайся, — тихо попросила Женя.

— Я еще не ругаюсь.

— В чем я виновата?! — В голосе жены блеснули слезы.

Денис некоторое время с садистским спокойствием рассматривал ее.

— Все еще любишь меня, да?

— Что?!

— Понемногу всегда и все есть. Надо знать где, — опять подал голос Иван Степанович. — А то, что ничего здесь не было, зуб даю.

Денису не нравились тон отца и вульгарная напускная бодрость. Он хотел что–то сказать по этому поводу, но опять повернулся к жене:

— Кстати, а кто он такой?

— Я же тебе уже говорила, называться не захотел.

Денис отнял ладонь от стекла. С той стороны в маленький неровный иллюминатор глядела кошка. Денис снова внимательно поглядел на жену: