На меня смотрели все, кто был в тот момент в кухне, включая мать, которая, раскрыв от удивления рот, вытирала руки о фартук.

Я повернулась к Клоду, заставив себя посмотреть в его ярко-зеленые глаза и хотя бы притвориться, что не боюсь встретиться с ним взглядом.

— Я могу вам чем-то помочь? — спросила я.

Мой голос дрожал так, что разобрать слова было почти невозможно.

— Мне сказали, что это твое. — И он протянул мне сумку. В его огромной руке она казалась маленькой, почти игрушечной. — Макс просил вернуть ее тебе. — Его голос прогремел на всю кухню, словно ему было тесно в столь маленьком пространстве. Другие звуки стихли, и даже не оборачиваясь, я понимала, что все сейчас смотрят на меня.

Я взяла сумку, стараясь, чтобы рука не дрожала.

— Спасибо.

Ничего не ответив, он развернулся и пошел прочь. Я бы не удивилась, если б под его ногами дрожала земля, но, конечно, ничего подобного не случилось.

Это был просто человек. Очень большой человек.

Я смотрела, как он уходит, не готовая встретиться с любопытными взглядами служащих. Или моей матери.

Кроме того, я пыталась разобраться в своих чувствах, испытывая огорчение, что ко мне пришел Клод, а не Макс, и смущаясь из-за подобных мыслей.

Я постаралась втолковать себе: хорошо, что приходил не Макс. Он наверняка понимал это, иначе не послал бы вместо себя Клода.

Но лучше мне от этих мыслей не стало.

Вечером, уже в комнате, я открыла сумку. Анджелине было пора спать, но, как это часто случалось, она еще бодрствовала, надеясь, что я ей почитаю.

— Только если ты будешь лежать тихо. Не хочу, чтобы меня обвинили, будто я мешаю тебе заснуть, — прошептала я, зная, что мать разделит нас, если узнает, как часто я читаю сестре. — И не жалуйся, если потом у тебя будут кошмары, — предупредила я, вытаскивая учебник истории.

Анджелина, чьи голубые глаза были полны уверенности, кивнула.

Я улыбнулась, заметив на ее лице нетерпение.

— Ложись. И хотя бы постарайся заснуть, — сказала я и начала объяснять то, что мы проходили в школе, как это делали наши учителя. — Революция Правителей — это краткий период истории Лудании, когда монархию свергли, и мы управляли государством сами, при помощи избранных лидеров. — Сейчас я читала главу из учебника, написанного на паршоне. — Такую идеалистическую концепцию широко поддержали массы, восставшие против королевы Эйвонли и остальной семьи Ди Хейс. Это было время насилия, и королевской семье приходилось скрываться, поскольку за ее членами охотились, арестовывали и убивали на площадях, удовлетворяя народную жажду крови.

Я взглянула на Анджелину. Я бы не стала рассказывать четырехлетней девочке такие истории, если б она уже их не знала. Мы на них выросли, слыша эти рассказы с раннего детства. Революционеры в истории нашей страны бывали не раз, а потому нам следовало понимать: наше выживание зависит от наличия на троне королевы.

Придвинувшись к Анджелине, я поежилась, представив, каково было тогдашней знати, которой приходилось прятаться или погибать от рук своего народа, собственных подданных. Низложенные аристократы, горевшие на кострах, повешенные или обезглавленные.

Я продолжала читать, зная, что она ждет.

— Их состояния были разграблены, дома, и земли разделены между новыми правителями, любые напоминания о бывших монархах — статуи, флаги, картины, монеты — уничтожались; от их существования не осталось и следа.

На странице приводилась картина бывшей правящей семьи — фотографий не сохранилось. Анджелина прикоснулась к рисунку, очертив пальцем изображение девочки одного с ней возраста, которая, возможно, была убита только из-за своего родства с королевой.

Меня передернуло: в истории нашей страны случались темные времена.

— Несмотря на весь идеализм, люди, оказавшиеся под властью новых правителей, не испытали облегчения. Старые налоги сменились новыми. Королеву, обладавшую огромным могуществом, сменил президент с еще большим влиянием.

Анджелина вопросительно посмотрела на меня. Я прекратила читать и постаралась объяснить, что это значит, на англезе.

— Поскольку лидером мог стать любой, независимо от происхождения, повсюду распространялась коррупция. Выборы фальсифицировались, налоги росли, чтобы обеспечить тех, кто находился у власти. Перевороты становились все более кровавыми. Королевы других стран, у которых была настоящая власть, не поддерживали новый режим, поскольку лидеры происходили не из королевских семей. — Я посмотрела на нее. — Королевы у нас не было, и Лудания оказалась изолированной от мира. Мы не могли торговать, и народ скоро понял, что наша страна не так самодостаточна, как казалось: нам были нужны товары, которые производились в других местах. Глупо полагать, что правителем мог стать простой смертный. Сперва начался голод, а потом, почти сразу, болезни.

Я улеглась рядом с Анджелиной; книга была мне больше не нужна, поскольку о следующих событиях нам рассказывали столько раз, что я помнила их дословно. Дыхание сестры стало глубже и тяжелее: она продолжала слушать, но все больше погружалась в сон.

— Для Лудании это стало поворотным моментом, — прошептала я, почти касаясь губами ее щеки. — Недовольство новым режимом росло, жертв становилось все больше. Кладбища были переполнены, и многих покойников приходилось сжигать: дым образовывал черные облака, от которых задыхалась провинция. Люди требовали изменений, возврата к правителям прошлого. Но их не было. Все они стали жертвами революции.