Мне хочется присоединиться к ним.

Расправить крылья и взмыть в белоснежную даль, ощущая на своем лице прохладные порывы дарующего чувство безграничной свободы ветра. Лететь, куда пожелает душа, ведь воздух – недостижимая грань для растаптывающих наши жизни чудовищ; их предел – вся суша, весь наш мир, но только не ласкающая синева безграничных небес. Там можно прикрыть глаза и глубоко вдохнуть одурманивающий запах спокойствия и полной защиты, окунуться в безопасность, навсегда позабыв о пережитой боли, вытравив ставший частью меня самой не стихающий страх.

И навеки стереть из воспоминаний полный мольбы взгляд голубых глаз…

Ощущая жжение на содранных ладонях, я поднялась со скамьи, на которой лежала и, не обращая внимания на пронзившую ногу колючую боль, соскользнула на землю, бессмысленно блуждая взглядом по разрушенным в попытках сальфарад добраться до еды крышам домов. Мне не горько. Я уже давно ничего не чувствую и не думаю ни о чем. Надежда неминуемо гаснет в моем сердце, все больше затопляемом мраком, а страх обернулся единственно желанием свернуться в клубок и исчезнуть. Закрыть глаза, и чтобы этот мир навсегда растворился в пустоте, забирая с собой не умолкающие вопли умирающих людей, что я слышу не только во сне, но и наяву, словно бы весь их хор выстроился кругом, раскаленными иглами своего многоголосого воя проникая мне под кожу в стремлении лишить меня разума.

А быть может, это им уже и удалось?

Порою мне кажется, что я давно умерла, оказавшись в нелепой истории, сочиненной одним из сумасшедших сказителей, кои раньше проходили через город, в котором мы жили с семьей. Кажется, что мне исполнилась сотня лет, а не четырнадцать. Я чувствую себя разрушенной, лишенной даже внутри себя тихого островка безопасности. Потому что безопасности больше нет нигде. И эти полтора года обратились для меня вечностью, выжигая из души желания, детские мечты и неутомимую веру, что все – непременно – будет хорошо. Ничего не будет. Мне пришлось повзрослеть. И навсегда расстаться с наивными грезами о бесконечно прекрасном счастье, что ждет меня впереди. Теперь я понимаю… кроме мрака, там ничего не ждет.

Как можно одолеть сотни и тысячи существ, плоть которых почти ни на одном кусочке их отвратительных тел не подвластна оружию? Способен ли хрупкий человек, ломкий человек, мягкий человек противостоять точно рожденному из самого крепкого железа монстру, которому даже приближаться к своей жертве не нужно, высуни только языки и… и… Нет, я не хочу вспоминать! Я зажмурилась, но стекающая с костей кожа по-прежнему стояла у меня перед глазами, а в уши прокрадывалось отрывистое шипение и пронизывающий до глубин души клокочущий смех.

Ребенок же тем более не может надеяться на спасение от этих чудовищ.

Но все же…

Если у меня есть хоть крошечная возможность…

Я бы хотела попытаться выжить.

Полыхая последними каплями уже остывающего жара, солнце скатилось за далекие хребты гор, точно подмигнув на прощание ослепительной вспышкой. Сегодня очень красивый закат. Я таких не видела очень давно. Будто бы нерадивый художник опрокинул чашу с испачканной краской водой, в которой смешались множество ярких цветов от нежно-фиолетового до огненно-оранжевого. Клубящиеся облака за скалами выглядели так, будто огромная волна поднималась, готовая обрушиться на заостренные кривые вершины. Последние лучи уже невидимого солнца безуспешно, точно из последних сил, пытались дотянуться выси тонкими длинными пальцами. Безупречная, нетленная, полная жизни красота… Бесполезная красота.

Она выглядит точно насмешка над погибшими сегодня людьми.

– Лика! – с другой стороны улицы ко мне спешил дедушка, единственный оставшийся у меня родной человек. Хотя… когда теперь у нас – людей – появились враги иного рода, существа чужой расы, то не делает это нас одной семьей? – Как я рад, что ты цела. Я ходил за лекарем, но, к сожалению, – он замялся, подбирая слова.

– Она умерла, – равнодушно закончила за него я.

– В общем, да, – он удрученно кивнул.

– Почему ты здесь? – я не могла отвести взгляда от меркнущего пламени заката.

– Пойдем в дом, кое-что тебе покажу.

Еще три месяца назад дедушка со своими товарищами, такими же ловцами, как и он сам, покинули деревню, в очередной раз отправившись теперь уже в далекую столицу, где собирались искать в древних архивах возможные сведения о сальфарадах. Может быть, им все-таки повезло?

В доме, где уже находились выжившие ловцы, приветливо кивнувшие мне, дедушка подошел к грубо сколоченному столу и, бережно достав из железной шкатулки потрепанную книгу в красной коже, украшенной костяными узорами и крупным густо-зеленым камнем в центре, положил ее на деревянную поверхность, предварительно постелив на нее кусок ткани. Опасливо я приблизилась, не сводя взгляда с переливающегося серебристыми бликами камня. Прежде мне не доводилось видеть таких старых и красивых книг. Она имеет для нас ценность?

– Мы нашли ее в архивах, – с благоговейным трепетом произнес дедушка, ласково поглаживая пожелтевший и порванные по краям страницы. – Это вроде дневника, в котором некто по имени Мирза описывает эксперименты живших более двух веков назад алхимистов. Одним из таких опытов было создание сальфарад. Мы знаем, как убить их, Лика, – дедушка поднял на меня сверкающие глаза. – Теперь мы сможем победить.

– Там сказано, – подал голос рыжеволосый молодой человек, стоявший у стены за спиной деда, – что алхимисты пытались создать абсолютно новое живое существо. И это в итоге у них получилось. В рукописи они называют это создание сердцем, которое по их словам и является первым и единственным родителем бесполых сальфарад. Завершить опыт не удалось: первые сальфарады убили своих создателей, но были слабы и не смогли приспособиться к чужому для себя миру, вскоре умерев. Все дети связаны со своим родителем. Если мы уничтожим сердце, сальфарады тотчас сгинут, сожженные собственной кислотой, которая находится в их телах.