Мои глаза начали слезиться, то ли от пронизывающего ужаса, то ли от того, что я не мигая следила за растекающейся под девочкой лужицей крови. Сальфарад издал клокочущий рык и метнулся в ее сторону. Я подняла голову, и мой взгляд встретился с испуганным взглядом широко распахнутых голубых глаз девочки. Гибкие языки схватили ее, вырывая из рук рыдающего брата. Мгновение для меня остановилось. Казалось, мир сжался, а я стала видеть не только глазами, но и каждой крошечной частицей своего тела. Воздух раскалился, я ощутила собственное тяжелое дыхание, опаляющее меня изнутри. Кисло-сладкий запах гнили окутывал, проникал внутрь, пожирая остатки еще трепещущего разума. Залитый белым светом островок спокойствия в глубинах души сжался, пульсируя, и в следующую секунду потух. Элис. Я вспомнила. Ее зовут Элис. Щупальца сомкнулись на хрупком теле, с протяжным шипением сжигаемой кожи погружаясь в него. Элис дернулась. Ее крик затопил меня.

И я бросилась прочь.

Солнечный свет ослепил, но я не остановилась, разрываемая истошным криком, в последней надежде взывающим мольбами о спасении, которого никто не сможет дать. Вдалеке передвигались высокие фигуры других сальфарадов. Их кудахтающий смех заполнил все вокруг, проникая под кожу и заставляя леденеть кровь. Нога зацепилась за что-то, и я кубарем улетела на землю, поднимая ворох пыли, точно иголочками защипавшей мои глаза. Сквозь пелену слез я почти не видела улицы и отползла к стене, судорожно забившись под полуразбитую бочку, еще влажную от наполнявшей ее утром речной воды. Ладонью я вытерла глаза, почти не чувствуя собственного тела, ставшего совсем чужим, слабым, холодным.

Раздался крик. Дыхание перехватило. Из дома неподалеку выскочила женщина – я знаю ее, она работает в таверне и печет очень вкусные пирожки с яблоками, которыми часто угощала меня, взъерошивая теплой ладонью мне волосы – с гримасой ужаса побежала в мою сторону по улице, что стало ее последней ошибкой. Налетевший сверху монстр длинными пальцами широкой лапы схватил ее за голову, с размаху ударив о толстый ствол дерева, ломая ей позвоночник, следом отшвырнув ее, еще живую, на несколько метров; по инерции тело прочертило на земле глубокую дорожку, остановившись в пыли. Тварь издала утробный клокот, в котором угадывался смех. Я зажала ладонями рот, сдерживая рвущийся болезненный вой.

Мы ведь живые.

Нам так больно. Почему они делают это? Ведь мы тоже умеем чувствовать!

Сальфарад повернулся в мою сторону, со свистом втягивая воздух острыми щелочками ноздрей. Его кожа казалась мутной от засыхающей крови и забившимися между чешуйками клочьями человеческой плоти и волос. Я прикрыла глаза, шепча про себя слова колыбельной, которую в детстве пела мне мама, расчесывая своим гребнем мои вечно спутанные длинные волосы. Эта песенка оказалось единственным, что я смогла вспомнить сейчас, накрываемая беспроглядными волнами немого отчаяния и чувства касающейся лица невесомыми пальцами близкой смерти.

Не выдержав, я всхлипнула и широко распахнула глаза.

Из-за поворота улицы выскочил мужчина, на обнаженном плече которого отчетливо вырисовывалась фиолетово-черная татуировка вписанного в квадрат с выступающими линиями углов круга с точкой в центре и окружающими его узорами. Знак ловца. Помедлив секунду, он с воплем кинулся на шипящего сальфарада. Тварь склонила голову набок, легко перехватив за руки напавшего на нее человека. На мгновение мы встретились с ней взглядом, и вновь я услышала этот булькающий смех, существо развело длинные лапы в стороны, точно лоскут ткани, разорвав крепкого мужчину, чьи склизкие внутренности ошметками вывались на землю, подняв пыль.

Следовавший за ним напарник, издав боевой клич, бросился на сальфарада, но тот оказался быстрее и, оторвав мужчине руку, отшвырнул ту, а его вопящего и истекающего кровью оплел своими языками, тут же выделившими кислоту, с шипением прожегшую кожу человека, и почти мгновенно всосав образовавшуюся кашицу из плоти через полости и сосочки на щупальцах. Я как завороженная смотрела на пульсирующий свет в глазах твари, лениво приближающейся ко мне, ее чешуйчатая кожа была забрызгана свежей кровью, отливающей в ярком пламени солнца алым огнем смерти. Дрожь сковала мое тело, но я не смела и пошевелиться, полностью растворяясь в запредельном сиянии круглых глаз.

– Лика, осторожнее!

Вопль знакомого до ноющей боли голоса заставил меня вздрогнуть, вырывая из лап магического транса, а возникший из-за соседних домов дедушка метнулся к пригнувшейся твари, вогнав в открытый бок острие длинного меча. Зашатавшись, сальфарад дернулся и рухнул с протяжным воплем, а земля вокруг него окрасилась грязно-зеленой слизью, вытекающей из глубокой раны чудовища. Силы оставили меня, и только сейчас я осознала, что последние минуты сжалась, затаив дыхание, отчего теперь легкие горели жгучей болью. На секунду прикрыв глаза, я сделала медленный вдох, чувствуя, как крупная дрожь сотрясает все мое тело. Но когда я попыталась встать, мир вокруг свернулся тугой спиралью и провалился в густую тьму.

Сознание возвращалось медленно и нехотя, толчками выталкивая меня из мягкой и безопасной черноты, развеявшей все мои кошмары и растворившей страх, обратившийся невесомой дымкой. Поморщившись, я с трудом подняла веки. Содранную при падении кожу рук саднило, а в глаза, казалось, насыпали песка, так они горели и чесались, точно как и кожа лица, стянутая высохшими дорожками слез. Надо мной простиралось подернутое сетчатой дымкой облаков ясное небо, в глубокой высоте которого с едва долетающими до меня пронзительными криками кружили птицы, выглядевшие отсюда крошечными сияющими белоснежным светом точками.