Те, кто считаются авторами древнеисландских прозаических произведений, как авторы никогда не становятся объектом изображения в древнеисландской литературе. Так, хотя Снорри Стурлусон очень много раз упоминается в "Саге об исландцах", несколько раз в "Саге о Хаконе Хаконарсоне" и кое-где еще и очень много известно об его участии в распрях, его имущественных делах, его поездках в Норвегию и т. д., о его отношении к прозаическим произведениям, автором которых он считается, есть только одно и очень глухое упоминание в "Саге об исландцах": "Стурла бывал тогда подолгу в Рейкьяхольте и усердно давал списывать книги саг с тех книг, которые составил Снорри". Неизвестно, ни что это за "книги", ни что значит "составил". Все же, сравнивая "Круг Земной" с сохранившимися письменными источниками, удается установить некоторые черты его авторства (хотя в какой мере эти черты характерны для Снорри, а не вообще для тех, кто писал такие произведения, спорно). Таким образом, о Снорри известно не только как об участнике распрь и т. д., но отчасти и как об авторе прозаических произведений. Попятно поэтому, почему вопрос о том, написал ли Снорри также и "Сагу об Эгиле", представляется важным и снова и снова привлекает к себе внимание исследователей. Напротив, непонятно, даже если верить в то, что у "саг об исландцах" были такие же авторы, как и у современных романов, какой смысл в том, чтобы ценой огромных затрат усилий л эрудиции устанавливать - как это неоднократно делалось в последнее время - имя возможного автора той или иной саги, если о носителе этого имени ничего не известно как об авторе.

Скальды - единственные авторы, которые изображаются в древнеисландских памятниках как авторы. Это, конечно, объясняется тем, что скальды были единственными авторами, осознававшими свое авторство. Но в изображении древнеисландских памятников скальды совсем непохожи на поэтов в современном смысле этого слова. Быть скальдом не значило обладать определенным складом ума или души. Быть скальдом значило только уметь слагать стихи, владеть стихотворной формой, т.е. обладать свойством, которое может так же характеризовать человека, как его рост, цвет волос и т. д. В "Саге о Халльфреде" дается такая типичная вводная характеристика скальда: "Он был смолоду рослым и сильным, мужественным с виду, у него были несколько косые брови, довольно некрасивый нос и темные волосы, которые ему шли. Он был хорошим скальдом". А в "Саге о Гуннлауге" есть такая вводная характеристика скальда: "Он был рослым, сильным и очень красивым. Он был хорошим скальдом". В таких вводных характеристиках говорится, как правило, что такой-то был "хорошим скальдом", "большим скальдом" и т.п., т.е. умел как-то версифицировать, но никогда не просто "был скальдом". Правда, слово "скальд" (skбld) входило иногда в прозвища (Скальд Храфн, Скальд Рев, Скальд Торир и т.п.), но и в этом случае оно означало характерное свойство, аналогичное, например, хромоте, лысине и т.п., а не особый строй ума или души. Было ли стихотворное произведение хорошим или плохим и сочинял ли его автор стихи вообще или сочинил их только в данном единственном случае, автор его мог быть назван "скальдом". Поэтому в стихах слово "скальд" и его поэтические эквиваленты были равнозначны слову "я". Русское слово "поэт", как и его эквиваленты в современных европейских языках, может относиться к автору прозы или даже к человеку, который никогда ничего не сочинял. Можно, например, сказать: "в душе он поэт". Точно так же современные обозначения поэзии могут относиться к прозе, и наоборот. Например, можно сказать: "в этом романе много поэзии", "в этой поэме нет поэзии", "эта поэма - просто проза" и т.п. Ничего подобного нельзя было сказать на древнеисландском языке. Ни при каких условиях слово "скальд" не могло относиться к автору прозы или вообще к тому, кто не был автором стихов. Точно так же и слово "поэзия" (skбldskapr) могло относиться только к стихам. Все это проявление, с одной стороны, того, что резкая граница лежала между поэзией и прозой - между осознанным и неосознанным авторством, а с другой стороны, того, что, как уже говорилось выше, в поэзии авторство было осознанным только в отношении формы, но не содержания.

Те, кто изображаются в сагах как авторы стихов, т.е. скальды, раскрываются как личности не через свое творчество или свои стихи, а совершенно так же, как и прочие лица, упоминаемые в сагах. Прямые характеристики персонажей саг, подобные вводным характеристикам скальдов, приведенным выше, не столько раскрывают личность, сколько наклеивают на нее на всю жизнь определенную этикетку. Качества, перечисляемые в этих характеристиках, в общем довольно стандартны. Однако внешне качества обычно более индивидуализированы, чем внутренние, и в то же время внешние качества всегда в какой-то мере соответствуют внутренним. Так, слово "рослый" (mikill), которое особенно часто встречается, по-видимому, подразумевало также силу и храбрость. Характерно также, что важную роль играет упоминание о том, что данного человека любили или, наоборот, не любили, т.е. его оценка с точки зрения, которую невозможно принять за точку зрения автора. Прямые характеристики всего чаще вводят тот или иной персонаж, реже они даются в середине рассказа, в особо важный момент в жизни данного персонажа, иногда и в конце рассказа о нем. Но в общем прямые характеристики отнюдь не обязательны в сагах. [О характеристиках в "сагах об исландцах" см.: Hruby A. Zur Technik der islдndischen Saga, die Kategorien ihrer Personencharakteristik. Wien, 1929.]

Человек раскрывается в "сагах об исландцах" не в прямых характеристиках, а через его отношение к другим людям. Дело в том, что в сагах изображаются по существу не отдельные люди, а определенный вид отношений между людьми, а именно нарушение мира, распря, ее поводы, протекание и последствия. Если нет распри в тех или иных ее проявлениях, т.е. нет столкновений, убийств, сражений, тяжб и т.п., то нет и никакого рассказа в саге. Внутренний мир отдельного человека сам по себе никогда не изображается в сагах. Отдельный человек никогда не бывает в сагах наедине с самим собой, не произносит монологов, не анализирует своих переживаний, не рассказывает о них. Он раскрывается только в том, как складываются его отношения с другими людьми в распре. Обстоятельства распри описываются во всех подробностях, приводится дословно все, что было сказано людьми, рассказывается обо всем, что имело к ней отношение. Таким образом, и об отдельном человеке оказывается сообщенной масса фактов. Временами все сказанное им сообщается так подробно, как будто оно было записано на магнитофон, и создается впечатление, что изображается именно отдельный человек. Но это, конечно, иллюзия. На самом деле обилие фактов, сообщаемых в "сагах об исландцах" об отдельном человеке, участвующем в распре, - это результат того, что отсутствовал интерес к отдельной личности самой по себе. Человеческая личность была меньше выделена в представлении людей.

В сущности, интерес к отдельному человеку впервые дает себя знать в "сагах о епископах", и он проявляется в неумеренных и преувеличенных похвалах моральным совершенствам героя, т.е. епископа. Таким образом, пробуждение интереса к отдельной личности вело к резкому снижению в объективности и правдивости ее изображения: когда отдельный человек стал объектом изображения, то его моральная оценка прежде всего выступила на первый план и заслонила объективные факты.

В "сагах об исландцах" упоминается в общей сложности свыше семи тысяч лиц, в отдельных сагах - сотни, а в больших сагах - многие сотни. Так, в "Саге о Ньяле" упоминается свыше семисот лиц. Некоторые имена повторяются по многу раз в одной саге. Так, в "Саге о Ньяле" упоминаются 15 Торкелей, 12 Ториров, 7 Хельги, 10 Гримов, 14 Кетилей и т. д., причем часто о носителях этих имен не сообщается ничего, кроме их происхождения, прозвища или места жительства. Современного читателя это обилие имен очень затрудняет. Он не привык помнить такое количество имен. В значительной мере это обилие имен объясняется, конечно, тем, что "саги об исландцах" - это синкретическая, а не художественная правда и что, следовательно, имена эти - не художественный прием, не форма, а содержание, как об этом рассказывается подробнее в следующей главе. Обилие имен в "сагах об исландцах" объясняется, конечно, также и неумением изобразить человеческую личность саму по себе, вне ее отношений с другими людьми, вне распри, о чем говорилось выше. Но есть еще одна причина обилия имен в "сагах об исландцах": собственные имена были не тем, чем они представляются нам.

Для человека нового времени имя даже в том случае, когда оно в то же время имя нарицательное (как, например, русские имена Вера, Надежда, Любовь и т.п.), - это ярлык, прикрепленный к тому, кто назван этим именем, внутренне не связанный с тем, к кому он прикреплен, не образующий его неотъемлемую часть. Уже Шекспир именно так понимал природу человеческого имени. "Что такое Монтекки?
– говорит Джульетта.
– Это не рука и не нога, это не лицо или какая-то иная часть, относящаяся к человеку". Правда, тенденция к тому, чтобы осознать имя мотивированным (характером пли внешностью человека), существует и в паше время. Некоторым кажется, например, что человека зовут Иван, Николай или Андрей потому, что это соответствует их характеру и т. д., или, наоборот, что данного человека следовало бы назвать Иваном в силу его характера или внешности, хотя на самом деле его зовут иначе. Такие представления меняются от человека к человеку, но могут оказаться и постоянными для определенного круга людей, а иногда даже и для всех носителей данного языка. Известно также, что в художественной литературе имена персонажей часто осознаются как мотивированные свойствами данных персонажей. Собственное имя может даже в известном смысле создать того, кто им назван, например когда имя литературного персонажа придумано автором раньше, чем сам персонаж. Все это, однако, лишь исключительные случаи. В общем для современного человека собственные имена - это все же ярлыки, сами по себе лишенные значения и служащие только для того, чтобы различать тех, к кому эти ярлыки прикреплены. И это особенно очевидно, когда о носителе данного имени ничего не известно. Такое имя для современного человека - это пустой звук, балласт, бесполезно обременяющий память. Именно поэтому современного человека утомляет то огромное количество имен, которое он находит в "сагах об исландцах" - ведь об их носителях большей частью ничего или почти ничего не известно. [О специфике собственных имен в древнеисландской литературе см.: Стеблин-Каменский М.И. Древнеисландская топономастика как материал к истории имени собственного.
– В кн.: Скандинавский сборник. 1969, XIV, с. 99-105.]

Но для человека того общества, в котором создавались "саги об исландцах", имена были, по-видимому, гораздо менее похожи на ярлыки, внутренне не связанные с их носителями. И это не потому, что носители имен, упоминаемых в сагах, были всегда знакомы людям, но потому, что связь имени с его носителем была вообще прочнее и теснее. В современных языках возможны совершенно "разновоплощенные" собственные имена, т.е. имена, рассматриваемые независимо от того, прикреплены ли они к чему-либо или нет, например имена в работах по ономастике (науке о личных именах), в списках рекомендуемых или употребляемых личных имен и т.п. В обществе, в котором возникали "саги об исландцах", все собственные имена употреблялись только как "воплощенные", т.е. прикрепленные к определенным объектам. Всякое личное имя всегда подразумевало какое-то лицо, даже если об этом лице ничего не было известно, кроме его самого общего признака, например того, что оно было исландцем. Тем не менее имя этого лица было содержательнее, чем нарицательное "исландец". Впрочем, сама граница между именем нарицательным и именем собственным была зыбкой и совсем не той, что в современных языках. Это видно, например, из очень своеобразного употребления некоторых собственных имен, о носителях которых ничего не известно, кроме их самого общего признака, в качестве нарицательных в поэзии скальдов. Так, "огонь Марны" (а о Марне ничего не было известно скальдам, кроме того, что это какая-то река) значило "огонь реки", т.е. "золото". Это употребление собственного имени совсем непохоже на превращение собственного имени в нарицательное в современных европейских языках, где имя собственное, обозначающее кого-то, обладающего общеизвестными признаками, легко становится обозначением этих признаков, т.е. как бы "развоплощается". "Воплощенность" собственных имен была, по-видимому, гораздо большей, чем в наше время.

Наиболее очевидное проявление большей "воплощенности" собственных имен - это их роль в "сагах об исландцах". В этих сагах приводятся тысячи "воплощенных" собственных имен - длинные генеалогические ряды, длинные перечни имен различных конкретных лиц, сотни названий конкретных местностей в Исландии. Особенно характерны генеалогии. Современному человеку, если он не историк с очень специальными интересами, они представляются просто балластом, набором пустых звуков. Между тем в свое время они, вероятно, представлялись максимально содержательными элементами саги. Характерно также, что если в "сагах об исландцах" упоминается какое-то лицо, то непременно сообщается его имя, какую бы эпизодическую или ничтожную роль это лицо не играло. Напротив, выражения "какой-то человек" и т.п. чрезвычайно редко встречаются в "сагах об исландцах". Не менее характерно также то, что имя лица, принимающего участие в действии саги, как правило, вводится до того, иногда задолго до того, как сообщается, в чем заключается участие этого лица в действии саги. Имя было само по себе настолько "воплощено", что уже его сообщение было вводом данного персонажа в сагу. Имя было частью человеческой личности (но это, конечно, совсем не то, что, возможно, стало с развитием государства, когда титул, звание или чин подчас становятся частью или даже большей и основной частью человеческой личности).