Стезя
вернуться

Денисов Николай Васильевич
Шрифт:

Баллада о доме

Он в ночи полыхнул вдобавок, Прибежали – с полатей, с лавок, Кто ведром, кто багром звеня. Но куда там – стена огня! Подступись тут! Рвались патроны, Сам собой бил свинец каленый – Из охотницкой кладовой – Дробью крупною, нолевой. Утром в печке, торчащей знобко, Уцелевшей, горшок с похлебкой Порывался – в который раз! – Сдетонировать, как фугас. Мы вздыхали на головешки, Из последнего – чашки, ложки – Погорельцу несли: возьми! Так всегда было меж людьми. При фашистах иль печенегах, Кем бы он, погорелец, не был, Не бросали в беде. Потом Возводили и новый дом. Под раскатом любого грома Русским людям нельзя без дома. Чтоб всегда в стороне родной – Крыша, ставни и дым печной! Вот и встал он – былого краше! На пригорке, в селенье нашем, Недалеко от большака, Как задумали – на века. 1976

Прием пушнины

Принимает пушнину приемщик и спец – Дым махорочный стелется низко, – Он сидит на полу, как восточный купец, Назначает он цены без риска. Он хозяин участка и, не торопясь, Принимает за штукою штуку: Слева лисьего меха гора поднялась, А соболья – по правую руку. А на струганых лавках, степенность храня, В полушубках тугих, как кольчуги, Восседает сибирская наша родня – Все охотники здешней округи. Будет к вечеру дом наш ходить ходуном, Будет сплясано за ночь немало! Вот меня отряжают за красным вином: Загудят мужики небывало! А приемщик хитро намекает на жен: Что, мол, скажут? Заявятся скопом! Но охотники тут же идут на рожон, Рукавицами хлопая об пол. И сдается приемщик, он к стенке прижат. Он расчет совершает по кругу: Четвертные и сотни – все справа лежат. Ну а трешки – по левую руку. Будет к вечеру дом наш ходить ходуном. Будут стены качаться от пляски! А окрестные зайцы за снежным бугром – В первый раз ночевать без опаски. 1976

Железная нить

К экзотике столь знаменитой, Конечно, душа не глуха: К хорею, к лягушке расшитой, К тынзяну в руках пастуха. Сполохи, сполохи, сполохи! Но вдруг упирается взгляд В деталь современной эпохи, В соседство моторов и нарт. Я слышу, как воют долота, – Глубинный штурмуется пласт. В разорванной хляби болотной Гудит геометрия трасс! Сдалась под напором металла Полярных земель тишина. В старинный орнамент Ямала Железная нить вплетена. 1976

Наантали

М. 3ахарову

Не случайно запомнил: Мы там ночевали И глазели па кирху С трефовым крестом. городок Наантали, Отель «Наантали»! Что-то русское Слышалось В имени том. И красивая девушка Возле киоска так щемяще мои Всколыхнула года, Что совсем было близко До внешнего сходства С городками, где счастлив Я был иногда. Вспоминается, Как с приближением ночи, Невозможно о милой грустилось Хоть плачь. И напрасно – с рекламы Зеленые очи Зазывали утешить От всех неудач. А на утро мы тот городок Покидали, Не заманит назад Никаким калачом. Но опять я шепчу: «Натали... Нааитали...» И жалею, жалею, Не знаю, о чем. 1977

Учитель

Памяти Александра Коваленкова

Ободряя кивком головы И озябшей улыбкою грея, Приводил он с бульваров Москвы Амфибрахии, ямбы, хореи. И Пегаса – лихого коня, Он стегал полюбившейся строчкой, Полновесною рифмой звеня, Будто сельский кузнец молоточком. Не кудесник из древних поэм, А хранитель весеннего чувства, Он однажды ушел насовсем, Молодым завещая искусство. Друг за другом пошли холода В доказательство зыбкости мира. Но могла ли остыть навсегда Столько песен взметнувшая лира! Мне не верится. Ночь у окон... Вдруг опять за метелью незрячей С Александром Сергеичем он Засиделся за пуншем горячим? 1977

Последняя сказка

Только смолкли лягушки-царевны И уснул заколдованный лес, Разбудил среди ночи деревню Неожиданный грохот с небес. Я дрожал, дожидаясь рассвета, Испугался тогда не шутя. И звенели на крыше монеты Серебристой чеканки дождя. И опять, прогремев в колеснице, Громовержец ломал облака. Кинул молнию огненной птицей И сразил наповал мужика. А под утро за лошадью пегой, Что, наверно, оглохла в грозу, Проскрипела в деревню телега, Где лежал человек на возу. И со страхом его провожая, Выли бабы в проулке косом. А живая вода дождевая За тележным неслась колесом... 1977

* * *

Промокший, зеленый от злости Нахохлился день у ворот. Измаялись в отпуске гости – На родине дождик идет. И нет ни желанья, ни воли У солнышка высушить грязь. Комбайны остыли на поле, Издергана местная власть. И лязгает попусту трактор, И падает резко удой. Но нет оправдания фактам, Что в пору хоть в голос завой. А небо вконец затянуло, И туча за тучею прет. И лишь на обветренных скулах Слыхать, как щетина растет. – Когда это кончится, боже? – Да что это в небе стряслось! И я дождевик, будто кожу, Содрал и повесил на гвоздь. 1977

* * *

Он там остался – за порошами, Тот гарнизон в судьбе моей, И скрип ботинок неразношенных, И лейтенантских портупей. И версты марша надоевшего, И штык, примкнутый наголо, И месяц, как заиндевевшее Противогазное стекло. И шутки ярые, рисковые О том, что «дембель» впереди, В морозном паре клуб-столовая, Команды: – Стройся! Выходи!.. Там мы звались морской пехотою, Там командирский бас звучал. Там понял я, прощаясь с ротою, За что я в мире отвечал! 1977