Так он видел мир. Это было в его сердце. Он рисовал разное, но он рисовал это сам, рисовал прекрасно и свежо.

Я перевернула страницу и замерла.

Он нарисовал меня. Мое лицо было повернуто к окну поезда, волосы выбились прядями из хвоста. Я перевернула страницу и там снова увидела себя — изгиб своей спины, свою ногу, я сидела на краю пруда, подняв голову к небу. Еще на одном рисунке я сидела за столом, подперев рукой голову, карандаш замер над страницей, пряди волос плясали на ветру их открытого окна.

Я перевернула страницу. Незаконченный рисунок меня, тянувшейся за книгой на полке, простыня была обернута вокруг моего тела, как на мраморных статуях. И она плотно прилегала к моему телу, из-за чего мои щеки запылали.

Томо нервно рассмеялся и забрал альбом.

— Этот ты не должна была видеть, — он закрыл альбом и оставил его на кровати. — Хотя я не могу еще изобразить все детали.

Я покраснела еще сильнее. Но рисунки не были опасными и сделанными на скорую руку. Они были нежными и изящными, такие могли висеть в музее. Я ощутила благодарность за то, что он мог видеть такую красоту во мне, как и я видела ее в нем.

— Они прекрасны, — сказала я. — Ты так талантлив.

Его лицо стало красным, как умебоши.

— Не очень-то.

Я толкнула его плечом, ощутив отголосок боли от заживающего синяка после встречи с кирином.

— Не скромничай. Но осторожнее с рукой, ладно? Тебе ведь нужны вступительные экзамены для школы искусств.

— Знаю, — мы сидели минуту. Я не могла перестать думать о рисунке. Я хотела целовать его. — Как тренировка кендо? — спросил он, вопрос заставил меня вздрогнуть.

— Хорошо, — сказала я.

— Уже успела избить Сатоши? — усмехнулся он.

— Там не было Сатоши.

Томо откинул голову.

— Ах. Вот он как.

— Что?

— Он говорил, что запишется на дополнительные курсы, — сказал Томо. — Чтобы сдать экзамены.

Я раскрыла рот.

— Правда?

Томо кивнул.

— В этом году он, наверное, опоздал. Но некоторые курсы принимают летом. Он может еще успеть.

Случившееся изменило все наши жизни, заставило изменить направление своего пути.

— А ты? — спросил он.

— Я? А что я?

— Ты… вернешься в Америку?

Папа звонил на выходных и звал меня. Он не упоминал при Диане Ками, она ведь и не поверила бы ему. Но он продолжал посылать мне письма на электронную почту с фотографиями озера, утверждая, что мне будет весело.

Озеро было красивым, хоть и последовали бы за ним новые семейные проблемы. Мне не хватало своей жизни на западе, где я не ошибалась, не могла ляпнуть лишнего нечаянно. После случившегося мне нужно было надеяться на чудо в феврале, иначе мне светила международная школа.

Но было ли это страшно? Томо уже не будет в Сунтабе в следующем году. А Юки и Танаку я смогу видеть и вне школы. Может, международная школа — не так и плохо.

— Не знаю, что будет потом, — сказала я. — Но пока что мой дом здесь, в Шизуоке. С тобой.

Он поднял взгляд, на губах появилась смущенная улыбка. Его пальцы скользнули по моей руке и переплелись с моими. Я видела шрамы на его второй руке, они пересекались, складываясь в карту, его карту.

— Они не сходят со страниц, — сказал он.

— Хмм?

— Рисунки, — он заметил, что я смотрю на шрамы. — Они не нападали, ни один не напал. Они еще двигаются, но тьма спит. Я это чувствую.

— А кошмары?

— Порой бывают, — сказал он. — Но появились новые сны. Аматэрасу и Тсукиёми вместе идут по Небесному мосту, их окружают стаи ворон. Как-то так.

— Мило, — улыбнулась я.

— Кэти, — сказал он с тревогой во взгляде. — Он еще там. Тьма еще там.

Конечно. Пока был жив Томо, угроза возвращения Тсукиёми существовала.

— Ничего не поделать, — сказала я. — Ты — потомок Тукиёми, но и Аматэрасу. В тебе есть и свет, и тьма.

Он откинулся на кровать и уставился в потолок.

— Ага. Но я думал. Так ведь у всех, — я легла рядом с ним, он прижался теплым плечом к моему плечу, наши пальцы все еще были переплетены. Он приподнял наши ладони и подставил их под лучи солнца, падающие из окна. — Тьма есть в моем сердце. И я буду бороться с ней до конца, — он сжал мои пальцы. — Я рад, что бороться мы будем вместе.