— А Свияжск держится, Ваня Пономарь?

— Держится. И стоять ему твердыней нерушимо. Там наши черемисов бьют.

И тут же Пономарь услышал крик:

— Сотский, в седло! Лавина прёт!

Иван оглянулся и обомлел. От крепости на них мчалось не меньше трёх сотен черемисов. Но страх пришёл лишь на мгновение. Пономарь нашёл верное решение: перегородить дорогу санями. Она здесь поднималась над местностью, справа и слева от неё были крутые откосы. Иван помчался в голову обоза, увлекая за собой воинов. Доскакав до первых саней, он с силой развернул их поперёк дороги, так же развернул и вторые сани. Кони послушно тоже вставали поперёк дороги. Иван привязал первую пару коней к саням второй пары. Воины все делали так, как сотский, и вскоре дорога была перекрыта. Из-за саней, из-за коней в налетающую лавину полетели стрелы. Не попасть в эту лавину было просто невозможно. И падали кони, падали всадники, их топтали копытами задние кони, но и сами они, сражённые стрелами, падали под конские копыта. Многие искали спасения в лесу, скатывались с откосов.

А от крепости, как заметил Иван, мчалась ещё одна лавина всадников. Но он быстро понял, что это были русские воины. Теперь черемисов принялись бить с двух сторон, и скоро побоище было завершено. На дороге лежали только убитые и раненые черемисы. Среди русских в этой, казалось бы, безнадёжной схватке потерь не было.

Когда всё закончилось и был разобран заслон из саней и коней, воевода Салтыков-Морозов подошёл к Ивану Пономарю.

— Славный воин, дай я обниму тебя. — Он обнял Ивана. — Ты спас меня, но ещё и совершил чудо. Давай-ка поищем князя Мамич-Бердея. Хочу посмотреть на этого лесного волка.

Иван Пономарь и Борис Салтыков-Морозов искали князя Мамич-Бердея долго, пока не посмотрели в лица всех убитых и раненых. Его среди них не оказалось.

— Экая досада, — заметил воевода. — Да волк и есть волк: умеет уходить от опасности.

Воины Пономаря очистили дорогу от убитых черемисов и коней, собрали оружие, положили в сани, туда же посадили раненых черемисов, и конный строй с обозом двинулся к Свияжску.

В сече за Свияжск победа тоже осталась за русскими. Черемисов было более пяти тысяч, но они оказались под двойным огнём. В них били со стен из пушек и пищалей, их разили в спины из пищалей и стрелами, их кололи мечами и рубили саблями. Им не было спасения ещё и по той причине, что их обуял страх, лишив воли сопротивляться. Они начали сдаваться в плен, бросали луки, стрелы, копья, сабли, садились на снег и поднимали вверх руки. Многие из них, закрыв руками лица, молились своим языческим богам. И когда Иван Пономарь и Борис Салтыков-Морозов появились близ крепости, там уже не звучали выстрелы из пушек и пищалей, стояла тишина, и в этой тишине раздавались лишь отдельные крики: «Вставай! Иди! Вставай! Иди!» Это воины Адашева и Микулинского сгоняли пленных в крепость. Их насчитали более тысячи человек.

— Не знаю, что с ними делать, — посетовал князь Микулинский.

— Ты продай их в рабство, — пошутил Даниил.

— Тебе легко шутить: сейчас в седло и вольный казак, — серьёзно отозвался князь Семён. — А у меня с кормом плохо. Не получил я от Разрядного приказа ни денег на прокорм, ни зерна, ни хлеба.

— Так царский наместник под боком, к нему и поедем с нами. А можно и так: уведу полон в Казань, пусть там мой батюшка распорядится.

Уже смеркалось, когда усталые воины Адашева вошли в крепость. Даниил решил дать им отдых до утра, да и сам нуждался в нём. Князь Микулинский позвал его к себе в воеводский покой. Там же был воевода Салтыков-Морозов. Он попросил, чтобы Даниил позвал Ивана Пономаря.

— Хочу ещё раз поблагодарить моего спасителя, — сказал воевода.

— Он заслуживает того. Так уж повелось, что Ванюша всё время спасает кого-то.

Той порой князь Микулинский и его помощники накрыли стол в большой трапезной. Да и кстати: все были голодны. К тому же победа над черемисами давала им право выпить по кубку хмельного. Они так и поступили.

Вернувшись в Казань, Даниил Адашев получил много поздравлений с победой над черемисами. Ему особенно была приятна похвала отца:

— Ты, Данилушка, проявил истинный дар воеводы. Так всегда били врагов лучшие сыны отечества: неожиданно, дерзко и смело. Я отпишу государю о твоих делах, жди от него милости.

— Спасибо, батюшка, за похвалу. Только добыта победа не мною одним. Воинство наше проявило дух и жажду победы. Жаловал бы я их золотыми, будь они у меня. Да многих, однако, лишь крестом на холмике земли могу пожаловать.

— Много ли потерял ратников? — спросил отец.

— Бог миловал. Да и то немало: сто двадцать три русича пали. Ещё двое тысяцких — Ермолай и Анисим. Славные воины были. Думаю, кем заменить. Совета у тебя хочу спросить. Вот ты ноне нам званую трапезу думаешь устроить, тысяцких, сотских зовёшь. А могу ли я сказать при всех, что своей волей ставлю тысяцкими Ивана Пономаря да Степана Лыкова — воинов отменных?

Фёдор Григорьевич задумался. Знал он, что такое повышение идёт через Разрядный приказ. Да ведь приказ-то в Москве, а Даниилу завтра выступать на Вятку. Пришли вести, что в Мешинском городке черемисы, удмурты и татары вновь собирают орду. Потому надо, чтобы полк шёл с надёжными младшими воеводами. Что ж, сотский Иван Пономарь по всем статьям надёжен и достоин — вот ему и быть тысяцким первой тысячи. А Степан? Хорош воин, ничего не скажешь: умён, быстр, смел. Так ведь всего десятский и роду неведомо какого. Нет, со Степаном надо обождать. Однако... И воевода-боярин выразил свои размышления просто и справедливо, всё в пределах власти, данной ему государем:

— Мой тебе совет такой, Данилушка. У тебя нет власти поднимать воины выше десятского и сотского. Тысяцкий во власти Разрядного приказа. И моей здесь, на месте. Потому слушай моё слово. Ивана Пономаря волею казанского воеводы сегодня я поставлю тысяцким на место павшего Ермолая. Годится?

— Да, батюшка.

— А кто у тебя сотским за Ермолаем?

— Никита Грошев из боярских детей.

— Так вот его я возвышаю в тысяцкие на место Анисима. Степану же твоему славному ты дашь сотского и поставишь за Пономарём на место Никиты Грошева. Справедливо это?