А ведь всё могло быть гораздо хуже. В тот день, когда Даниил впервые появился близ хаты, потом расхаживал по ней, что-то искал, кого-то звал, Олеся с родителями была в схроне.

Тогда лишь Господь Бог спас Даниила от падения в каменную яму, что была открыта в закутке. А позже, когда он спустился по лестнице и пытался найти вход с площадки подземелья, его отделял от неизбежной гибели один шаг: открой он тогда потайную дверь, на которую уже нажимал, и на его голову упала бы с высоты тяжёлая и острая секира. Как радовалась позже Олеся, как истово молилась за то, что Господь уберёг Даниила от рокового шага! Потом Даниил сказал Олесе: «Меня что-то в грудь толкнуло, будто предупредило: не ищи себе погибели».

В тот ранний апрельский вечер, когда до ледохода оставались считанные дни, Даниил отправился на косу вроде бы по делу. Он хотел спросить, не отелилась ли корова: так соскучился по кружке молока. Однако он знал, что это лишь повод для встречи. Олеся тоже искала случай, чтобы встретиться наедине с Даниилом, если он придёт на косу. Накинув свитку, она сказала Олыке: «Мама, я пойду собирать хворост», — вышла из хаты и пошла по тропе к становищу.

Волей судьбы они встретились в том месте, где кончается коса и начинается берег. Они не удивились этой встрече — она была неизбежна — и потому обрадовались. Всё с первого мгновения было так просто между ними, как будто увиделись два очень близких человека. Олеся прижалась к Даниилу. Он поцеловал её, она ответила ему тем же. Он обнял её за плечи, и она прижалась к его груди. Они постояли немного, и Олеся повела его по роще, ближе к берегу реки. Они шли молча, и первые слова сказала Олеся:

— Человек мой любый, как долго я тебя ждала.

И они опять шли молча, потому что у Даниила не было пока тех слов, которые бы отразили всю полноту его чувств к прикипающей к его сердцу женщине. Так они дошли до двора, но Олеся не повела Даниила в хату. Она увлекла его к берегу Днепра и по косогору спустилась с ним почти к самой кромке речного льда. Выше, за сажень от льда, была едва заметная тропа, и по ней они поднялись к густым зарослям терновника. Олеся обвела Даниила вокруг нескольких кустов, и между ними открылся лаз. Пригнувшись, Олеся и Даниил одолели этот лаз, и в зарослях открылся подземный ход. Олеся, держа Даниила за руку, ввела его в этот ход. Через пять-шесть шагов они поднялись по ступеням вверх, Олеся открыла дверь, и они оказались в небольшом покое, стены которого были забраны тонкими, струганными и хорошо пригнанными жердями. В покое, явно вырубленном в известковой породе, горели свеча и лампада перед образом какого-то святого.

Здесь было чисто, тепло и пахло хвоей. Столик, две табуретки и просторное ложе — вот и всё убранство тайного покоя.

— Это наше с тобой жилище, — сказала Олеся и добавила: — Ты не против?

Даниил вновь ничего не ответил, только подхватил Олесю на руки и тут же поцеловал, прижав к себе.

— Почему ты молчишь? — вдруг спросила она.

— И правда, я пока немой. Ты погоди чуть-чуть, я всё тебе расскажу.

— Чудной ты какой-то, Данилушка, и славный. Ты женат? — спросила она также легко и просто, как если бы спрашивала: «Ты не голоден?»

— Был, — ответил Даниил. — Мы с тобой одного поля ягоды: я — вдовец, ты — вдовица.

— Выходит, не забыл свою жёнушку.

— Не буду говорить неправду: пока не забыл.

— Она была пригожая?

— Такая, как ты. Те же жаркие губы, и стан такой же гибкий, как у тебя.

— О Господи! А отчего она преставилась?

— Я был далеко в походе, а как вернулся, её уже хоронили. Сказали, что по Москве гуляло поветрие, вот и задело её.

— Мне жалко твою жёнушку. Но приятно знать, что я — это она, и потому тебе легче принять меня.

Всё показалось Даниилу простым и ясным. Олеся была сама днепровская чистота. Женщина с откровенностью дитяти.

«Господи, но что я могу ей дать, когда близок порог, за которым она никогда не увидит меня», — подумал Даниил, и от этого Олеся стала ещё дороже. Ведь это опять потеря. «А если не потеря, если вернусь и увезу её с собой? Так и будет!» — воскликнул в душе Даниил.

Той порой Олеся вышла из покоя. За дверью что-то заскрипело и смолкло. Тишина окутала Даниила, словно уши заткнуло ватой. Он прошёлся по покою: семь шагов вдоль, шесть поперёк. «А ведь, поди, она здесь отсиживалась, когда я впервые вошёл в хату? Наверное, и тогда, когда приходили тати». Вернулась Олеся, принесла объёмистую кленовую бадью, полную тёплой воды, две льняных простыни, большую лубяную мочалку. За постелью в ногах висела занавеска, за нею оказался закуток. Олеся взяла Даниила за руку, повела его туда, сказала просто:

— Ты скинь одежду, я тебя обмою.

Даниил усмехнулся, потому как это было неожиданно. «Эко, малое дитя нашла», — подумал он, но понял, что, по мнению Олеси, это необходимо, и покорился. Даниил стал раздеваться, но делал это неохотно, и Олеся ловко помогла ему. Он был смущён и отвернулся от неё. Она же взяла мочалку, окунула её в воду и принялась старательно мыть ему спину, потом грудь и всё прочее. Олеся сказала:

— Я так каждый день обмываюсь. У нас воды много, вон какой Днепр-батюшка широкий. — И тут же спросила: — А у тебя детки есть?

— Есть. Двое. Сын Тарх и доченька Оля.

— Так то Олеся, по-донскому. Ой, как славно!

— Сыну девять годков, доченьке семь.

Даниила увлекла эта простота общения, и он не заметил, как Олеся обмыла его, вытерла чистой простыней, как ребёнка, тут же подошла к ложу, откинула покрывало, одеяло, позвала Даниила:

— Иди, Данилушка, ложись. Отдохни. Я сейчас...

Даниил лёг на чистую простыню, почувствовал негу, запах лугового сена. Ему захотелось посмотреть, что делает Олеся. А она, всё с той же простотой сняла сарафан, исподнее и предстала перед ним обнажённая. Даниил зажмурился, боясь ослепнуть от того, что увидел: высокая грудь, розовые сосцы, словно наконечники стрел, тонкая талия, крутые бедра, длинные ноги — богиня. И вот эта богиня легла к нему под одеяло, прижалась всем телом, замерла у него на груди. Так и лежала, не шевелясь и молча. Но огонь её молодого тела уже вливался в Даниила, какое-то время он ещё сдерживал себя, тоже лежал не шевелясь. Но терпение его иссякло, он приник к её жарким губам. Она прошептала: