Шрифт:
А у меня ничего, я псих.
У меня даже книжка выйти никак не может.
Опять стало Иванову не по себе. С одной стороны, очень серьезные люди обещают помочь, придут на доклад. С другой стороны, верстка все еще не подписана. Попробуй угадать, в чем у них там дело. Если верить Филиппычу, даже «Железный поток» классика Серафимовича отправляли в спецхран. Писать книги, как гвозди возить в мешке. «Я утром видела тучку на небе, — негромко говорила Француженка. — Сразу поняла, хорошая новость будет». — «А я завтра отварю тебе картошечки, морковки, — щебетала прирученная Полярником татарка. — Целый тазик винегрета сооружу». У каждого была радость, каждый соображал, чем еще Полярника порадовать. А Полина родит, подумалось Иванову, вот тогда попрыгаете под вопли младенца. А я… Если получу Сталинскую премию… О, если получу Сталинскую премию… Такая у нас страна, подумал с внезапной гордостью, — живешь в бараке, а можешь получить Сталинскую премию… Работаешь простым скотником, а можешь у другого такого же скотника отобрать партизанскую книжку…
Когда уходил, в дверях нагнала Полина.
«Я тебе хотела глаза выцарапать».
Он удивился: «Зачем?»
«Ты что меня просил найти?»
«Книгу писателя Максима Горького».
«Вот-вот. Я сунулась искать эти „Несвоевременные мысли“, а завотделом спрашивает: зачем тебе Горький? Я говорю, одному знакомому. А он спрашивает: алкашу? Я говорю: писателю, а не алкашу, он книги про машиниста пишет. А знаю, говорит, ты, наверное, про Иванова. Наслышаны. Он у тебя что, совсем глупый? Спрашиваю: почему? А он: потому что глупой девке глупые поручения дает. Эти ваши „Несвоевременные мысли“ давно в спецхране. Тебе, Полина, пора знать. Я тебя за непрофессионализм выгоню».
Фыркнула презрительно и вернулась в кухню.
А Иванов в своей комнате закурил. Прислушивался к доносящейся из кухни болтовне. Майора пока не было, поэтому Француженка спрашивала Полярника, как равного: «Вы биньет яблочный ели?» — «Да с чего бы мне есть такое?» — «А резники? Или там сабайон? На худой конец, лампоно?» — «Вы еще про лягушек мне вспомните, тетя Фрида». Отшил Француженку с ее лампоно.
И вовремя отшил, загрохотали в дверях сапоги майора Воропаева.
Он вошел, крепко пожал руку Полярнику, на инвалида прикрикнул: «Спать иди, опять будешь пьяный шарашиться». Выпил полстакана водки — из уважения — и потопал в свою комнату. Праздник праздником, а ему утром опять работать.
«Полинка, ты на ночь останешься?» — низко рыкнул Полярник.
«Ты чего… ты чего это…» — забормотала, наверное, покраснела там Нижняя Тунгуска, пошла вся, наверное, чудесными мрачными водоворотами, счастливыми предчувствиями. Но всем было ясно, что останется.
«Моим именем поселок назвали на Севере, — низко и весело порыкивал Полярник. — Поселок так и называется — Дроздовский. Захочется кому подработать — люди на Севере на вес золота. Рядом большая река. Есть теперь мое имя на карте Родины».
17
Потерянная тетрадь… Старая гостиница «Сибирь»…
Татарка спала. И инвалид спал в зоне распространения крысы пасюк под портретами политбюро, вырезанными из «Правды». Майор, Француженка — все спали. Только из-за дверей Полярника доносилось невнятное: бу-бу-бу. Иногда даже отдельные слова прорывались. «Лагерная? Почему?..» Опять бу-бу-бу. И голос Полярника: «Первый лагерь мы там разбили…».
Иванов чувствовал, — не уснет; чего только за сегодня не наслушался.
Жизнь как река. Как Нижняя Тунгуска или даже Лагерная. И плывут по этой реке разные люди: инвалид — без отчаяния, но во зле, татарка Аза с кучей детей — во зле и в отчаянии, непримиримый майор Воропаев, который никому вроде зла не делает, но понадобится — прихлопнет не глядя. На таких людях государство держится. Ну, еще Француженка. Но эта сама не знает, куда и зачем ее несет. Выбросили, как старый букетик, утешайся святой водой…
Ах, недостижимая Сталинская премия…
Из-за дверей по-прежнему доносилось: бу-бу-бу.
Но теперь громче. Полина: «Ну чего ты? Чего?..». А Полярник: «Хочешь угадаю? Второму ты тоже не дала…».
И вдруг:
«Курва!»
Чего это он?
Почему курва?
Какая еще курва?
Может, в тундре у Полярника так звали самого старшего оленя?
Что-то упало в комнате, разбилось, в коридоре зажгли свет. Дверь распахнулась, и влетела к Иванову Нижняя Тунгуска — почти голая, с ворохом одежды в руках. Голые плечи, как на старинных картинах, глаза черные, злые. «Сволочь! Сволочь!»
Как черными прожекторами перекрестила: «Лежи!»
А в комнате Полярника что-то падало, гремело: «Курва!»
Иванов, приподнявшись на локтях, блаженно созерцал волшебство голых плеч.
«Переплетающиеся прожилки минералов различных оттенков желтого, зеленого, белого, красно-бурого и голубого цветов». За дверью Полярника что-то гремело и рушилось. Может, пришел конец света? Иванов блаженно смотрел на мерцающее в сумраке волшебство. В бледном сиянии, падавшем от окна, Полина металась по комнате сумеречно, как еще неоткрытая река, белела снежными берегами голых бедер, плеч. Темные соски, бесстыдно открытые. Она натягивала на себя всю эту свою грубую женскую упряжь, нежный бронежилет резинок. «Сволочь!» Голос злобно срывался. «Импотент!» А из комнаты: «Курва! Курва!»