Шрифт:
— Но ведь авторство рукописи легко определить.
— Почему вы так считаете? — удивился гражданин Сергеевич.
— Рукопись написана от руки, потому она и рукопись. У каждого свой почерк.
— У нас, к сожалению, только машинописный экземпляр, слепой, без всяких авторских пометок.
Иванов кивнул. Конечно, работа необычная.
— Могу я забрать свою тетрадь?
— Как только закончите работу. — Кивнул гражданин Сергеевич.
И внезапно спросил:
— Вы что курите?
— «Беломор».
— Папиросы с собой не приносите. Ничего в карманах не приносите. «Беломор» и спички найдете в ящике стола.
— Тоже за мой счет?
Сергей Сергеевич впервые улыбнулся:
— Конечно.
И еще раз предупредил: ничего в карманах! И еще раз подчеркнул (уже без улыбки): ничего в номер не вносить и не выносить. Даже окурки.
13
От пережитого заболела голова.
Шел в сторону редакции. Приводил мысли в порядок.
Отщепенцы… Нытики… Усталость… Рукописи разные…
Но что такое отщепенческое или упадническое мог написать крепкий партиец секретарь писательской организации Слепухин Александр Леонидович? Или Ковальчук — детский, в сущности, писатель? Или бывший военный прокурор?..
Шел, мотал головой. Сам-то что о них знает? Писатели — народ непредсказуемый. И они, в свою очередь, что о нем, об Иванове, знают? Ну, читаю много… Интересуюсь многим… Это не только о нем можно сказать… Ну, написал о знаменитом машинисте («Говна-то!»), о городе написал… Филиппыч почему-то любит указывать: «Ты лучше про Лунина пиши». Считает, что рано ему, Иванову, браться за рассказы о московском драматурге, или о швейцаре, мечтающем уехать в Монголию…
«Я вашу литературную критику читал…» Да не читали вы, гражданин Сергеевич, мою литературную критику, она вся в моей голове…
«Книгу написать легко, любой человек книгу напишет, если захочет…»
Но вдруг тепло прошло через сердце. «Книга выйдет, примут вас в Союз писателей»… Раз гражданин Сергеевич так говорит, значит, так, наверное, и будет; эти многое предвидят…
Запутавшись в размышлениях, поднялся на второй этаж редакции, толкнулся в прокуренный кабинет. У Филиппыча сразу морщины поехали вниз по щекам.
Не спрашивая, плеснул в стакан из чекушки, вынутой из стола.
— Вчера заходил в книжное издательство. — Прищурился, как черепаха, на Иванова. — Вроде готовы принять решение. Потерпи. Вроде собираются выпустить твою книгу. Были у них вопросы, это само собой, но какие, точно не скажу.
Лицо у Филиппыча было простое, морщинистое.
— Считай, повезло тебе, Иванов. Если ты где-то и проштрафился, спустят на тормозах. Ну, вырежут пару страниц, зато подпишут книжку в печать. Есть такой приказ по Главлиту, до сих пор не отменный. Называется «Об исправлениях в тексте». Совсем необязательно уничтожать вредную книгу, если вредности в ней всего-то на пару страниц. Рачительным хозяином надо быть, книга денег стоит. Из верстки порченые листы легко убрать, а если книга вышла — тоже ничего. Библиотекари вырежут.
Иванов закурил и представил Полину с острыми ножницами.
— Ты еще молодой. Ты о спецхране, может, и не слышал. — Филиппыч покачал пегой головой, прищурился, спустил по лицу морщины. — Нынче в спецхране много книжек томится. А как иначе? Приходится прятать. У нас есть такие невыдержанные люди, что, увидев где-нибудь неправильное, скажем, начальник неверно себя повел или школьник-пионер проштрафился, обязательно раскудахтаются. А врагам только это и надо. — Филиппыч как-то особенно посмотрел на Иванова, кривовато ухмыльнулся. Решил, может, что уже лишнего наговорил, перевел разговор на автографы. — Я однажды Шолохову написал. Собирались перед войной переиздать «Поднятую целину». Написал: «Согласны ли Вы на переиздание, Михаил Александрович?» Знал, что бы ни ответил Шолохов, хоть три слова, писать все равно придется, вот и получу автограф классика. «Уважаемый Михаил Александрович, — написал, — согласны ли Вы с нашим предложением?» Ожидал пусть самого короткого, но письма. А Михаил Александрович — человек не простой. Он вернул мне письмо, только синим карандашом подчеркнул в нем слово согласны.
— Зато у меня автографов скотника Ептышева немеряно.
— Ну, что есть, то есть. В этом ты — везун.
14
Вот о чем надо говорить о цветах брусники они крохотные с комарика их нюхать надо приезжайте будем нюхать цветы не водку пить радоваться.
Так писал селькор Ептышев из села Мошково.
У меня кот живет черный как деготь помогает бороться с бессонницей тоже нюхает брусники листы делает вид что не нравится.
И лиственница стоит за окном траурная с черными шишечками будто всех близких похоронила зато летом и весной зеленее этой лиственницы ничего нет.
Бабка Щукина умеет засахаривать веточки этой лиственницы всю войну так делала только сахару нет.
Хочу бороться за мир чтобы траура никогда не было пусть синички мирно сидят на проводах разглядывают линию электропередачи изучают направленное движение электронов.
А скотники Федор да Степан вчера опять драку затеяли из-за книжки партизанской про железный поток.
Только недолго дрались пришел скотник Ты и отобрал книжку.
15
— Зачем им «Железный поток»? — удивился Иванов.
Филиппыч занюхал водку надкушенным пирожком.
— Этому Ты всякие книжки нравятся… Точнее, не книжки, а их названия… Ходит в библиотеку со своей личной амбарной книгой, вносит в нее названия… Потому и «Железный поток» отобрал, чтобы вписать… Такое увлечение…
— Выходит, начитанный человек.
— Где это ты видал начитанного скотника?
— Так пишет же селькор, что скотник Ты Серафимовича отобрал.