Большую часть наблюдений он затвердил наизусть, а в дороге записывал только то, что должен был, и что было закодировано в маленьком томике Нового Завета, который дала ему с собой бабушка. Книга все еще лежала в кармане гражданского сюртука, оставленного им на Стейтен-Айленде. Теперь, когда он благополучно вернулся в лоно армии, возможно, ему придется изложить свои замечания в соответствующих отчетах?

Он мог бы...

Что-то подняло его в стременах, как раз вовремя, чтобы уловить вспышки и треск мушкетных выстрелов из лесочка слева.

"Держись!"- закричал он, заметив, что его люди начинают опускать оружие. "Ждать!"

Отсюда было слишком далеко, а прямо перед ними, ближе к лесу, расположилась еще одна колонна пехотинцев.

Они качнулись в ружейном порядке - и выпустили по лесу залп; первый ряд припал на колено, и второй выстрелил поверх их голов.

Из леса раздался ответный огонь; он увидел, как один или два человека упали, кто-то в шеренге зашатался, но линия снова сомкнулась.

Еще два залпа, вспышки ответного огня, уже разрозненные - краем глаза он заметил движение и, повернувшись в седле, обнаружил целую партию лесорубов-вудсменов в охотничьих рубашках, бегущих с противоположной стороны рощицы. В роте перед ним их заметили тоже.

Команда сержанта - и, примкнув штыки, они ринулись вслед за ними, хотя Уильяму было ясно, что им никогда не догнать убегающих вудсменов.

Подобные стычки случались постоянно, в течении всего дня, по мере того, как армия продвигалась вперед.

Павших подбирали и перевозили в тыл - но их было немного.

В какой-то момент один из бойцов роты Уильяма был обстрелян - и он почувствовал себя кем-то богоподобным, почти божественным, когда отдал приказ атаковать - и они хлынули в лес, как поток гневных шершней, со штыками наперевес, и даже убили одного мятежника, тело которого вытащили потом на поляну.

Капрал предложил повесить его на дереве, в назидание другим повстанцам, но Уильям твердо отклонил предложение как недостойное, и велел оставить человека лежать на опушке леса, где он мог быть найден своими товарищами.

Ближе к вечеру пришел приказ по линии марша, от генерала Клинтона.

Они не будут делать привала и разбивать лагерь. Короткая остановка, сухой паек - а затем продолжать наступление.

По рядам пробежал шепоток удивления, однако солдаты не возроптали. Все они пришли сюда сражаться; и марш возобновился с еще большим упорством.

Шел дождь, иногда, урывками - и с наступлением угрюмого, зловещего заката раздражение стрелков в цепи постепенно утихло.

Было не слишком холодно, и, несмотря на то, что одежда его промокла и запачкалась, Уильям все равно предпочел бы эти холод и сырость духоте и подавленности дня накануне.

По крайней мере, дождь остудил пыл его лошадки, которая оказалась той еще штучкой; существо это было нервное, пугливое, и ему поневоле пришлось усомниться в добрых намерениях капитана Грисволда, одолжившего ее ему.

Наконец, утомленный этим бесконечным днем, мерин перестал останавливаться на каждом шагу, шарахаясь от снесённых ветром ветвей и пугливо дергая поводья, и побрел дальше, прижав уши в усталом смирении.

Для первых нескольких часов ночного марша это было совсем неплохо.

Однако после полуночи груз напряжения и бессонницы начал сказываться и на мужчинах. Солдаты спотыкались и мешкали, и чувство подступающей со всех сторон темноты и напряженности между собой легло на их лица.

Уильям подозвал к себе Перкинса. Рядовой с мягкими детскими щечками появился, мигая и позевывая, и шагал рядом с ним, положив руку на кожаное стремя, пока Уильям терпеливо объяснял ему, чего он от него хочет.

"Спеть?"- переспросил Перкинс с сомнением. "Ну, думаю, могу и спеть, да, сэр. Правда, только псалмы. Или гимны."

"Не совсем то, что я имел в виду..."- сказал Уильям. "Иди, попроси сержанта... Милликин, не так ли? Ирландец? Все, что он сам любит, если это будет достаточно громко и бодро."

В конце концов, они не пытались скрывать своего присутствия; американцы уж точно знали, где они находятся.

"Да, сэр,"- задумчиво сказал Перкинс, и отпустив стремя, растаял в ночи.

Уильям проехал еще несколько минут в задумчивости, а потом услышал, как Патрик Милликин затянул высоким, отчаянно громким ирландским голосом непристойную песенку.

По рядам мужчин рябью пробежал смех, и к тому времени, как тот добрался до первого припева, кто-то из них к нему присоединился.

Ещё два стиха - и они уже ревели ее с вожделением, все вместе, не исключая самого Уильяма.