Тем не менее я серьезно увлёкся коммунизмом. Поверил в будущий рай. Надо только круглосуточно, как Павка Корчагин, работать и терпеливо ждать. Читал запоем Маркса, Энгельса, Ленина и Сталина. Познавал их казуистические построения так же страстно и нетерпеливо, как познавал на вечерних встречах тело милой Валюшки. Маркс сулил рай далеко в светлом будущем, а с Валюшкой раем казался не только каждый вечер, но и, конечно, каждая минута в школе.

В октябре меня делегировали на городскую комсомольскую конференцию. Конференция прошла со всей возможной красной обрядностью в новом Дворце Культуры Строителей на 13-м поселке. Весь партийный антураж старшие товарищи преподнесли молодой смене во всём блеске. Оркестр на ступеньках ДК. Регистрация в вестибюле. Красные мандаты — как у старших товарищей на их съездах и конференциях. Хорошо выглаженный кумач на столе президиума. Скромный графин с водой в середине стола. Стакан воды на обрезе трибуны с гербом СССР. Ленин в виде массивного гипсового бюста в левом парадном углу зала, а на багряном занавесе сцены, над столом президиума огромный цветной портрет товарища Сталина и ещё выше — приветственный лозунг в адрес молодых строителей коммунизма. Свежие областные газеты в изголовье каждого кресла. Весёлые, молодые, счастливые лица делегатов. Невиданные многими буфеты в холлах. Ну, прямо — съезд ВКП(б)!

После отчётного доклада первого секретаря горкома комсомола я зажигательно выступил в прениях «от имени и по поручению» учащейся молодежи Запорожья. «Самородка» заметили в президиуме, и меня избрали в состав городского комитета ЛКСМУ. Началась карьера будущего вождя всего прогрессивного человечества…

Во втором полугодии 50/51-го учебного года мой комсомольский взлёт успешно продолжился. Я стал знаменит в масштабе города. Часто ездил с зажигательными выступлениями по строительным объектам, был на каком–то запылённом заводике. Особенно запомнилась поездка 23-го февраля на станцию Мокрая к летунам стоявшего там истребительного полка. Я выступил, как обычно, с обличением происков империалистов, в защиту молодой Китайской Народной республики, против засевших на Тайване чанкайшистов, сорвал овацию…

После хорошо заседали с лётчиками по случаю мужского праздника, взрослые, включая нашу пионервожатую, которой было уже 19 лет, выпивали водочку, а я, как малолетка, попробовал портвейна и очень захмелел. Потом так получилось, что через неделю в школу с ответным визитом прибыл самодеятельный оркестр летчиков в составе аккордеониста, гитариста и певца, которым оказался молодой капитан. Уходя из школы, капитан вызвался провести пионервожатую. Через месяц мы узнали, что наша вожатая расписалась с этим самым капитаном. Ей завидовали учительницы, особенно химичка по прозвищу «Бледная спирохета», которые называли счастливицу «шлюшкой»…

Восьмой класс я закончил неплохо, всего две или три четверки. Сказалось облагораживающее влияние моей самой лучшей в мире девчёнки.

Лето я провел на хуторе и очень скучал по Валюше, по городу, по книжкам. Я чувствовал себя Лениным в Шушенском. Мне писали на хутор не только Валюша и Ёня. Получил тёплые письма и от Раи Рудзевич, и от Софы Габрилович, и от Вали Деннис. Хотя у меня с ними никаких тесных отношений не было, просто проявлялся некий подростковый исследовательский интерес друг к другу.

Пришло и первое полугодие девятого класса. Серьёзная учебная нагрузка, масса общественных обязанностей…

Определились друзья и неприятели. Главный друг — Лёня Пинкер, мой зам по комсомольскому комитету. Дома его мама называла сына Ёней. В конце концов, я уяснил, что на самом деле он не Леонид Владимирович, как написано в паспорте, а Авель Вульфович… Значит, Лёня или Ёня от Авелюни, Авелёни… Правда, дружба наша от такой мелочи не потускнела. Не потускнела она и от того, что папа Ёни, председатель меховой артели, недавно получил восемь лет за левый пошив меховых шапок.

Другой, не менее значимый друг, Виктор Петров, председатель учкома, так сказать, профсоюзный босс школы, спортсмен, обаятельный и надежный.

В те дни, когда валина мама не пускала её погулять, я выходил побродить по «броду» или «бродвею», по главной улице Карла Либкнехта, вечером с Ёней Пинкером. Мы, как и сотни других молодых горожан, вышагивали десятки раз от Анголенко до площади Свободы и обратно. За два–три часа непрерывного трёпа несколько раз обсуждались мировые проблемы…

Часто с нами происходили нелепые случаи. Как–то осенью чёрт понёс меня организовать группу пострелять из мелкашки. Взяли у завуча винтовку, несколько пачек патронов и пошли человек пять (кто, уже не помню, знаю твёрдо только, что была и Валюша) в выемку вдоль железной дороги, что за 11-й школой напротив Калантыровки. На краю выемки со стороны города располагался военный госпиталь. Поставили мишени, ложимся по очереди и всласть постреливаем. Вдруг крик, даже вой и чуть выше одной из мишеней орущий солдатик со спущенными штанами. Оказалось, что их привезли в госпиталь на какое–то обследование, так пока то да сё, его припёрло и он вскочил в выемку облегчиться. Надо же, пулька пробила солдатскую сбрую и вонзилась в живот. Набежали вояки, чуть нас не побили, забрали мелкашку. Дело приняло скверный оборот и получило огласку. Солдата госпитализировали в тот самый госпиталь, у которого он какал, прооперировали и мы несколько раз его проведывали. Получился скандал, который долго не могли погасить. Завуча сняли с работы, в выдаче патронов и мелкашек навели железный порядок. Солдатика вскоре комиссовали, чему он был искренне рад…

Незадолго до этого случая я зачем–то занялся организацией военного обучения одноклассников. Видимо, было какое–то полоумное задание райкома комсомола. Я раза два ходил после уроков, во второй половине дня, по домам своих ребят с трехлинейкой Мосина с примкнутым штыком, и мы по часу разбирали и собирали винтовку, чтобы потом красиво сдать какой–то зачёт. Если, скажем, у Жоры Андрийченко приём был восторженный и его отец, бывший военный, активно нас поддержал и сам с интересом включился в дурацкую игру, то когда я, пугая мирное население тихой еврейской улочки за Большим Базаром, прошагал с винтовкой наперевес (на ней же не написано было, что она просверлена и для убийства непригодна!) тесным двориком и постучал в дверь квартиры Наташи Тарасюк, мама Наташки, открыв дверь, едва не упала в обморок. Затем она приготовила чай и долго отпаивала молодого милитариста, убеждая меня, что её дочке знание творения Мосина в жизни не пригодится. Всё же пару раз разобрать и собрать ружье у нас с Натой получилось… В конце концов, мне осточертело ходить по городу с ружьём и я бросил это мероприятие, не доведя дело до требуемого зачёта.