— На вот! Влупы по йому як слид, — передает кувалду Сеньке старина Лукас, — не под силу чтой–то вымахивать становится…

— А я вот вспоминаю, как годочка три тому цех выглядел. Работать бы по суткам и не уходить по домам… — Отозвался Евстафьев. — На бункерах, скажем, вибраторы висели. Залипнет, бывало, весной мокрый боксит, — дрр! и шишка обрывается в питатель. А как похозяйничал Петлюк, так кувалды появились, орудия творческого труда, значит… Или в реверсивке тоже, однако, как было, — везде кожухами закрыто, никакой тебе пыли, похаживай да кнопочки нажимывай. Наполнился бункерок, — не бойся, что по–уши завалит реверсивную тележку, ни–ни, автомат сам, собака, отведёт её и направит струю в пустую ёмкость.

— Почему же не прижилось новое? — Не понял Серба.

— Потому что построили цех умные, а командовать дураков поставили. — Закашлялся Лукас. — Но, между прочим, не наше, сынки, дело это, начальство судить…

— Наше! — Вскинулся Серба, решив доказать дедугану его неправоту. — Я понимаю тебя, папаша, всю жизнь ты только и делал, что вкалывал, воевал, детей сочинял и не было у тебя времени подумать над устройством жизни. Обижался временами, — маловато получил, премией обошли, то да сё, по мелочам как–то, а хозяином завода, жизни чувствовать себя не научился. А ведь ты и есть хозяин, а не Петлюк! Он для тебя, а не ты для него. Петлюк не протянет долго. И никакие речи божеские не спасут его от ответа за безобразия. Вот ты боишься прошибить, отец, письмо в «Правду» не подписал, а если мы правы окажемся, тоже ведь обрадуешься, а?

— Известное дело, обрадуюсь. Но вот скажи, друг Сеня, никак не понять мне вас, молодых, куда гнёте? Или с властью советской не согласны, или от чего другого так на Петра давите, слова доброго про него никогда не скажете. Как–никак, власть его прислала к нам, ей ли не видать, что за человек? А что тянет он малость за наш работницкий счёт, премийку, скажем, или благодарность в обкоме, так все теперь так, что ухватил, то и тащи. Петлюка уберут, другой лучше не будет…

— Вот–вот, сам и ответил за меня, — где ухватил, там и тащи. А мы — не загадка. Нам, батя, правда дороже жизни. Иначе смысла нет ни в словах высоких, ни в сделанном тобою и всеми нами, то есть, народом, ни в том, что сделать предстоит.

— Или мы не боролись? — вздохнул Лукас.

— Боролись, проливали, как же, не о том речь. Но где–то иные из тех, что наверху рулят, померкли душой, а у нас, народа, ослабло зрение и мы и не заметили, как пристроились к нашему народу прилипала, и тоже вышагивают, может, громче всех покрикивая: «Левой, левой!!!».

— Чтой–то завернул ты, Семён. Непонятно толкуешь.

— Тогда короче и проще, для ясельных. Не из таких, как Петлюк, должна состоять Советская власть. А то, что он говорит складно, не должно сбивать нас. Гнать его надо отсюда. К станку приспособить, деятеля, заставить что–нибудь конкретное и полезное точить или строгать…

— Давайте веселее постукайте третий! — издалека крикнула Надя, заметил, что питатель из–под третьего бункера перестал подавать руду. Два молота одновременно саданули по стальной стенке ёмкости. Глухо осели в бункере капшуки, содрогнулась громада металлических конструкций дозировки, из питателя щедро потекла на ленту лиловая рудная масса. По тому, как тяжко прогибалось полотно ленты, как оно припадало плотно к роликам, можно было заключить, что на ленте почти чистое железо.

Евстафьев, отирая ср лба пот, нагнулся к Сербе:

— Боюсь я, что Глюев скурвился и отнёс письмо начальнику, не верю что–то я последнее время Вовке. Где это видано, чтобы по три недели «Правда» не отвечала? Квитанцию бы с него спросить…

— Не запускай сплетню по цеху, Вова. Я верю Глюеву, даже если ты ему не веришь.

— Доверяя, — проверяй… Вчера я в «Известиях» одну хохму вычитал. Оказывается, в Москве, переводя транспорт на работу без кондукторов, сократили их шестьсот человек, зато сразу оформили контролёрами полторы тысячи. А зачем? Народ потому что сволочной, доверять нельзя…

— Действительно, зачем? Затем, что и там где–то свой Петлюк сидит и забыл он вторую половину твоей присказки — «проверяя, — доверяй!».

— Ага, прямо так оно по–твоему и делается повсюду…

— Но, Володька, здесь–то ты и врёшь, брат. Сколько есть у нас отличных руководителей, человечных и понимающих свой долг интеллигента. Сам посуди, дурак не мечтает о космосе, бюрократ, я думаю, не организует научный прорыв. самое большее, на что они способны, — довести подчинённого до осатанения, а на это ума не надо. Я где–то читал, что труд становится благом тогда, когда человек хоть и вкалывает, но чувствует музыку работы. Да–да! Именно музыку. Ты чувствовал когда–нибудь желание наработаться до крайней усталости?!

— А знаешь, чувствовал. Пацаном ещё я на танковом заводе на сборке слесарничал. Голодные были, с ног валились, и бабьё почти одно кругом, а из цеха нас насильно уводили. Поспишь, бывало, в инструменталке на ветоши, и опять, как ненормальный, разводной ключ ищешь. Но то же война была, а война, она тебе — ни хухры–мухры с агломератом. Иначе мы не могли.

— Вот видишь, вы не могли иначе! Пройдут годы, кто–то из нас сдаст, вероятно, выдохнувшись физически, или, надломившись душою, кого–нибудь сдаст. Такова диалектика, Вова, но сейчас мы можем иначе.