—Кончилась беспросветная моя жизнь, дети мои. Ваша мать с сегодняшнего дня законная моя жена перед Богом и людьми, — возгласил он и продолжал недобро, — а та, что тридцать лет считалась моей женой, померла, слава Богу. За упокой души мучительницы моей и бывшей супруги, муки свои ей прощаю.Ваши, с сегодняшнего дня, законные дети мои, прощать не имею права, но прошу, за упокой души бывшей супруги моей.

— Пусть ее черти на том свете угольками успокоют, — дерзко сказала старшая Дина. — Не буду я за нее пить.

— Это еще что такое! — грозно удивилась Дарья Николаевна. — Мне праздник портить! Смотри у меня, Динка!

И молодая выпила. И дочки выпили. И мужья дочек, и соседи, и огородник Сигаев. А Ефим Иванович поставил рюмку на стол, полную.

— Отцвели уж давно хризантемы в езду, — глубоким голосом взяла Дина. А Настя подхватила повыше:

— Но любовь все живет в моем сердце больном.

И точно попал переживательный романс: загрустил, крутя по столу полную рюмку, Ефим Иванович, притихла, примолкла, посветлела лицом Дарья Николаевна.

Распахнулась дверь, и на пороге встал Яков Спиридонов.

Песня кончилась потому, что все повернулись к дверям, а Анна поднялась. Оглядев комнату дурными глазами, Спиридонов потрогал дверной наличник и пожаловался тихо:

— Анночка!

Она рванулась к нему, заглянула в дурные глаза.

— Что с тобой? Ты болен? Ты ранен?

— Сердце ноет, — ответил Яков. — Первый раз в жизни сердце ноет.

Она засмеялась нервно и ткнулась лбом в щеку. Он погладил ее по волосам и судорожно всхлипнул.

— Мама, это Яша, — сказала Анна и засмеялась вторично, — знакомьтесь.

Спиридонов ходил вокруг стола и жал руки.

— Спиридонов. Спиридонов. Спиридонов.

— Здравствуй, родственничек, — приветствовал его Ефим Иванович. — Ты чуть было на незаконнорожденной не женился.

— От всего моего больного сердца примите искренние поздравления! — гаркнул Спиридонов и сел за стол.

— Вас нынешняя власть никак не может обеспокоить? — вежливо попытал его один из мужей.

— Так полагаю, никто не доложил ей, что я здесь, — весело отозвался Спиридонов, налил себе рюмку и пошарил глазами по столу — искал, чем закусить.

— Яков, — вдруг решительно позвала Анна. Яков поднял глаза и понял все: надо уходить.

— Счастливой и долгой совместной жизни вам желаю, —быстро сказал он, обращаясь к молодым, и быстро опрокинул рюмку. Анна ждала его у дверей. Он подошел к ней.

— Уходи сейчас же, — ненавистно прошептала Анна.

— Сей момент, — охотно согласился Яков и истошно вдруг заорал: — Горько!

— Горько! Горько! — подхватили все.

Ефим Иванович и Дарья Николаевна стыдливо поцеловались.

— Проводи меня, Анночка, попросил Спиридонов.

В темной прихожей она прижалась к нему.

— Боюсь, за тебя боюсь, Яша.

— Да нечего бояться, милая моя, снисходительно успокоил Яков.

— И офицер еще вчера приходил.

— Какой офицер?

— Поручик. Мокашев Георгий Евгеньевич. Шинель шить.

Вот тут и Спиридонов посерьезнел.

— Георгий Евгеньевич, говоришь? И верно — уходить надо.

Они шли через двор, а в доме звучно гуляла свадьба.

У калитки они остановились.

— Скоро нашу свадьбу сыграем, — пообещал Спиридонов.

— Когда это — скоро?

— Как победим, так и сыграем.

— Значит, скоро?

— Скоро!

— Горько? — спросила она.

— Горько! — подтвердил он.

* * *

Опять пили чай в номере Елены Николаевны и за чаем Елена Николаевна развлекала Ольгу и Мокашева беседой.

—Я и сама не рада, Лялечка, что связалась с Кареевым. Если честно говорить, он никогда не нравился мне. Цинизм, развитость, эта непонятная, почти плебейская энергия в погоне за ничтожными никчемными удовольствиями страшили меня. Я так тогда... она вспомнила то прекрасное «тогда» и на мгновение, короткое мгновение, взгрустнула. — Я тогда очень боялась, что он дурно повлияет на Юру. А сейчас эти странные слухи о его деятельности в контрразведке... Не знаю, что и подумать.

—Он садист, убийца и палач, — спокойно объяснила Ольга и поставила чашку на стол. — Благодарю вас, Елена Николаевна.

—Что вы говорите, Ляли! — в ужасе воскликнула Елена Николаевна.

— Мы все — убийцы, — поддержал великосветскую беседу Георгий Евгеньевич.

— Я никогда, слышишь, никогда не поверю, что ты замешан в чем-то нехорошем и грязном. Я твердо знаю, что ты чистый и светлый мальчик.

— Что — я, мамочка, что — я? Все мы, понимаешь, все не то, что замешаны — по уши в нехорошем и грязном, — зло сказал Мокашев и уже потише изволил завершить тираду: — По-русски это нехорошее и грязное называется дерьмом.