К счастью, булыжную мостовую покрывал довольно толстый слой снега. Уложить шрифты, бумагу и замаскировать поклажу клетчатым одеялком было делом десяти минут. Но сынишка на этот раз ни в какую не желал сидеть спокойно. Он то и дело слезал, хватался за юбку матери и просился на руки. Волей-неволей пришлось его привязать. В последний момент, когда неподалеку уже раздавались шаги немецкого патруля, возникло еще одно препятствие: Анна, как ни тужилась, была не в силах сдвинуть сани с места. Пришлось впрячься и Янису. Сделав несколько шагов, он отпустил веревку и отошел в сторону.

— Дотянешь?

— Дотяну! — беспечно отозвалась Анна.

— Только смотри не останавливайся! — предостерег Янис. — Не то опять застрянешь.

С этими словами он юркнул под арку ворот, потому что еще не успел уничтожить кое-какие документы.

Вскоре Анна заметила: чем быстрее везешь санки, тем они кажутся легче. И она прибавила шагу, почти бегом пошла вверх по Ревельской. Зато сыну этот темп пришелся не по душе. То ли его слишком туго привязала, то ли причиняла беспокойство тряска, и он, не переставая, верещал, но Анна не решалась остановиться. Она чувствовала, что после этого не сможет продолжать свой путь, тонкая веревка больно резала плечи. Еще большей болью отдавался в ее сердце плач малыша.

Впереди уже завиднелись цепи немецкой полевой жандармерии. В подворотне стояли несколько задержанных женщин. Кинув на них сочувственный взгляд, Анна поспешила дальше, нимало не подозревая, что как раз с их стороны ее подкарауливает опасность. Когда раздался первый окрик, она даже не приняла его на свой счет. Лишь чуть погодя сообразила, чем возмущены арестованные женщины.

— Остановитесь! — пронзительно закричала одна из них. — Как вам не стыдно мучить ребенка?

— Мачеха! — взвилась другая. — Дитя плачет, а она себе и ухом не ведет!

— Паскуда! Сердца у тебя нет, что ли?

У Анны было сердце. Оно так больно сжималось, что силы покидали ее. Но кроме сердца у нее еще были разум и совесть. И они не разрешали ей обернуться, подгоняли бежать вперед, потому что сейчас, привлеченный шумливой бранью женщин, к ним приближался жандармский офицер. В какой-то темной витрине Анна увидела свое отражение — с разгоряченным лицом и растрепанными волосами она и в самом деле походила на злую мачеху из детской сказки.

Сынишка теперь орал благим матом. «Прости меня, малыш, но ведь я не могу иначе! — беззвучно шептали ее губы. — Мы с тобой оба сегодня боевики, ты и я, и нам обоим необходимо выдержать!»

Старший лейтенант был уже совсем близко.

— Господин офицер! — обратилась Анна. — Прикажите этим женщинам замолчать и велите пропустить меня. Я везу ребенка в больницу.

— Экое дело! — осклабился старший лейтенант. — Будет на свете одним латышом меньше, — он хотел подойти и проверить документы.

— У него сыпняк! — воскликнула Анна в полном отчаянии.

Старший лейтенант попятился назад. Потом устыдился своей трусости и, неловко переминаясь, спросил с притворным сочувствием:

— Как же звать твоего постреленка?

— Вильгельм. Окрестили так в честь кайзера, — сочинила Анна и, не останавливаясь, пошла быстрей вперед.

— Пропустить! — крикнул старший лейтенант патрулю и проводил Анну до угла.

Выбравшись из оцепленного района, Анна не сбавляла шаг. Опасность еще не миновала, надо напрячь остатки сил и дотащить сани до дома, где служила дворником одна социал-демократка. Из последних сил тянула свой воз Анна и бормотала как молитву:

— Не плачь, сынок, потерпи еще немного! Ведь сегодня ты одержал свою первую большую победу. Шрифт спасен, воззвание выйдет вовремя!

1966

Перевел Ю. Каппе.

Ночь была темная, для перехода границы как раз подходящая. И все-таки на душе у него было тревожно. Свинцовые тучи, клубясь и надвигаясь, предвещали грозу. А это может усложнить и без того трудную задачу. Пока, правда, не могло быть сомнений, что направление взято верное, — шум Даугавы с левой стороны заменял компас. Но вскоре монотонный стук дождевых капель заглушил тихий голос реки. А в ушах звучали прощальные слова друзей: «Ну, Фрицис, желаем удачи!»

Когда это было? И где? Час тому назад в светлом зале ожидания на станции Дриса или в незапамятные времена, когда его еще звали настоящим именем — Фрицис Миллер? Теперь в кармане у него латвийский паспорт на имя Эдуарда Смилтена, и завтра же он приступит к выполнению задания. И не такая уж далекая Дриса будет казаться ему другой планетой.

Пока же от подполья его отделяет пропасть. Не такая и широкая — надо перейти границу и продвинуться на пять-шесть километров в глубь территории — стало быть, всего час ходу, но эта щель усиленно охраняется. Один неверный шаг, и под ногами — пропасть. Малейшая оплошность — и над головой засвищут пули. Месяцы, а может быть и годы, ему предстоит вести жизнь, полную опасностей, балансировать по краю пропасти.