Вот же дурочка! В этот момент я встретилась глазами с девушкой и такую мольбу в них прочла, что сердце сжалось от жалости.

– Давай возьмем ее, - тронула я за руку горгулью.

Не столько жалость двигала мной, как желание поскорее убраться отсюда. Мне уже казалось, что со всех сторон на меня были устремлены тоскливые, о чем-то просящие взгляды. Выносить этого не могла больше. Кроме того, поняла, что среди покупателей я единственная – человек.

– Эту безмозглую? – скривился Лемех.

– Да ее! – постаралась я вложить максимум уверенности и твердости в голос.

Горгулья только пожал плечами и снова обратился к черту:

– Передай хозяину, что забрал ее для Асмодея.

Всю обратную дорогу моя новая подруга (во всяком случае я очень хотела на это надеяться) вела себя так, словно ее били на протяжении долгих месяцев. Вздрагивала от малейшего шороха, дергалась в сторону, завидев кого-то впереди. В какой-то момент Лемеху даже пришлось на нее прикрикнуть, чтобы взяла себя в руки.

– Тебя не на заклание ведут, а обласкали сверх всякой меры, - строго выговаривал он ей. – Ты теперь ноги должна целовать госпоже Алине, что спасла тебя от другой участи.

О том, что грозило девушке, в случае если бы мы ее не купили, я решила расспросить Лемеха на досуге. А пока взяла девушку под руку и тихо спросила:

– Как тебя зовут?

– Поля, - прошелестела она едва слышно, как осенняя листва от дуновения легкого ветерка.

– Все будет хорошо, - пожала я ее руку. – Теперь тебя никто не обидит.

Сама очень хотела верить в собственные же слова. Надеялась, что спасла ее от более ужасной участи, чем жить тут вечно.

Дома Лемех уже готовился закатить настоящую истерику, когда предложила ему разместить новенькую в моей комнате, но настаивать я не стала. Трезво рассудила, что каждому нужно место для уединения. Свою комнату с натяжкой могла назвать таким местом, потому что и Лемех уже протоптал сюда дорожку и мог заявиться в любой момент, и Федор… Федор, милый Федор. Опять я вспомнила тебя, и сердце сжала рука страха и неизвестности. Так расстроилась, что даже не заметила, как Лемех увел Полю. Одно успела – попросить, чтобы вымыли ее как следует. Пахло от девушки, мягко говоря не по-женски.

Пользуясь тем, что выдалась свободная минутка, я решила отвлечься от грустных мыслей и заняться творчеством. Захотелось мне зарисовать образы тех, что окружали меня тут. Моих верных горгулий, Федора, Василисы в двух ее обличьях, новой и пока еще незнакомой подруги… Но начать я решила с Люцифера. Его красота сама просилась на полотно. Для мужчины, считаю, он непозволительно красив. Дико и очень мужественно.

Карандашный набросок уже обретал узнаваемые очертания, когда в дверь, что вела в сад, легонько поскреблись. Никого видеть в данный момент я не хотела, а поэтому решила не открывать. Да и работу прерывать ужас как не хотелось. Но визитер сдаваться не собирался, и когда в дверь постучали более настойчиво, я с сожалением отложила карандаш и пошла открывать. С недавних пор эта дверь замыкалась на засов, за чем лично следил Лемех.

За дверью оказалась Софья и выглядела она, мягко говоря, не очень. Лицо опухшее от слез, ни грамма косметики. Губы дрожат, словно она вот-вот разрыдается снова, а в руках она нервно мнет какой-то мешочек.

– Можно? – робко спросила чертиха, а я невольно задалась вопросом, куда подевалась ее недавняя дерзость.

– Проходи, - пропустила я ее вперед, все еще ломая голову, что ей нужно.

Чертиха нерешительно сделала несколько шагов по комнате и замерла напротив полуготового портрета Люцифера. Какое-то время она рассматривала набросок, а потом повернулась ко мне и сказала:

– Как живой, только… Ты его изобразила таким, каким хотела бы видеть.

Уголки ее губ поползли вниз, и я снова испугалась, что она заплачет. Торопливо накрыла набросок куском холстины, чтобы не отвлекал от беседы, которая, ума не прилагала, во что выльется.

– Располагайся, присаживайся, - бодро велела я, - а я пойду скажу Лемеху, чтобы принес нам что-нибудь вкусненькое.

– Не надо, - торопливо попросила она и даже шагнула в мою сторону, словно собиралась задержать силой. – Я ненадолго…

Она опустилась в кресло, а я заняла соседнее и терпеливо ждала, когда Софья заговорит.

– Мне все равно, что Федор меня не любит, - тихо произнесла она, продолжая комкать мешочек и разглядывая подол своего платья. – Не знаю, как такое случилось, что он влюбился в тебя, - посмотрела она на меня глазами полными слез. – Людей мы не можем любить по своей природе. Дружить, да, испытывать уважение… Но не любить!

 Я попыталась возразить, но Софья мне не позволила. В любовь Федора ко мне я не верила. Все они подменяли понятия, путали дружбу с чувством гораздо более сильным. Все они не понимали, что бывает и дружба толкает на поступки, за которые потом могут покарать. Именно за такой Люцифер и наказал черта.