– Это я, товарищ старшина...
– послышался звенящий от еле сдерживаемых слез девичий голос.
– Когда его стало трясти, он так зубами скрипел, что я испугалась - вдруг сломаются?

– И ничего лучше серебряной ложки не нашла?
– хрипло спросил старшина Нефедов.
– На курсах санинструкторов научили, что ли? Не знал, что теперь с бинтами и зеленкой еще и ложку выдают...

– Это моя!
– девушка всхлипнула.
– Бабушкина... была... мама на прощание дала, когда меня призвали. Я ее всегда в сумке ношу!

Тхоржевский со стоном поднялся и сел. Пощупал губы - вроде целы, только онемели и ничего не чувствуют. Напротив него Степан Нефедов, кривясь в невеселой улыбке, разговаривал с этой девчонкой из морской пехоты... как ее... кажется, Настя. И фамилия польская, Левандовская. Интересно...

Старшина посмотрел на него. Вид у Нефедова был - хоть сейчас в гроб, черная, обгоревшая кожа на лице висела клочьями. Но из-под нее уже проглядывала свежая, розовая. Степан дернул рукой, чтобы почесаться, но наткнулся на возмущенный взгляд санинструкторши и махнул рукой. Потом подобрал с бетонного пола что-то, тяжело и глухо звякнувшее.

– На, посмотри, - сказал он Казимиру.
– В руки не даю, и так увидишь. Против тебя даже фамильная драгоценность не устояла. Силен, бродяга, а с виду и не скажешь...

Он повертел в пальцах оплавленный и прокушенный насквозь черенок серебряной ложки.

– Спасибо, - сказал Тхоржевский.
– Спасибо. Мы здесь успели?

– Успели, - устало отозвался старшина.

– А Врата? Это же было...

– Болтай меньше, - спокойно оборвал его Нефедов.
– Что было, того больше нет. С моря десант подошел, сейчас здесь все оцепят - и привет, выходи - не бойся, заходи - не плачь. Наше дело сделано.

– Десант?
– удивился Казимир.
– Быстро они.

– Это не они быстро, а ты медленно. Шестой час лежишь, как король на именинах. Вставай уже. Хотя, какой толк тебе вставать-то? Белый день на дворе, а тебя сейчас куренок затопчет, богатыря такого...

– Ничего...
– виновато пробормотал Тхоржевский, и сам себе удивился: перед кем оправдывается-то? Настя Левандовская смотрела на него серыми огромными глазами и наматывала на палец прядь волос.

– Вы извините, - жалобно сказала она.

– Нет вам прощения...
– он попытался улыбнуться и почувствовал, как трещит сухая кожа на губах.
– Если не скажете, как вас потом можно найти.

– Вот молодежь пошла - на ходу подметки режут, - хмыкнул Степан Нефедов, поднялся и, хромая, зашагал к выходу из бункера. Двое проводили его взглядом и снова посмотрели друг на друга.

– Настя, да?
– спросил он. Губы у девушки задрожали, но она быстро справилась с собой и улыбнулась - легко, почти незаметно.

– А я вас почему-то не боюсь... Казимир, да? Вы поляк?

– Так точно, - ответил Тхоржевский, смахивая с лица пепел и еще какую-то шелуху, похожую на старую паутину.
– Знаете, есть такой старый и глупый анекдот, там еще слова такие: "А чего нас бояться?"

Настя рассмеялась, и тут же посерьезнела.

– Ой!
– вдруг вскрикнула она, вскакивая и подхватывая свою сумку.
– У меня же приказ!

– У всех приказ, - мрачно сказал Казимир, - а также война и другие скверные штуки. Надо идти, да. Идемте, Настя.

Завал уже разобрали - может быть, не без помощи того же Никифорова. Они шагнули наружу, в пасмурный утренний свет, и сразу стала слышна дальняя артиллерийская перекличка, свист ветра и разговоры десанта - все как обычно, когда передовая где-то вдалеке, а тут, вроде бы, почти совсем и нет никакой войны.

Настя Левандовская споткнулась, ойкнула и выронила сумку.

– Я помогу, - Казимир наклонился, поднял тяжелую брезентовую сумку, поглядел на красный крест и протянул Насте.

– Спасибо.

Она сделала несколько шагов, потом повернулась и посмотрела на Тхоржевского.

– Вы не подумайте, Настя, - - усмехнулся он.
– Обычно я симпатичный, не то, что сегодня. Тяжелая ночь, понимаете...

– Я понимаю, - Настя держала сумку обеими руками, прижимая к груди, и улыбалась ему.
– Я хотела сказать, что...

"Та-дахх!"

Упругий раскат выстрела, и за ним, сразу же, почти слившись - еще один. Огромные глаза. Сумка с пробитым красным крестом, валящаяся из рук. И медленное, в застывшей, вязкой тишине, падение.

– Настя!
– Казимир подхватил ее на руки. Такая легкая... Он, который мог бы руками вырвать танковый люк, не понимал - почему такая легкая?

– Где?!
– крик Нефедова, стегнувший, как плеть.

– Сволочь...
– это сержант Конюхов.
– Не уследили. Тихо сидел, гад, как суслик, схрон себе вырыл на склоне. Снайпер, паскуда, да еще и не простой. Тут кусудама у него, толково сделана. Тэссер - и тот не учуял, похоже, морок навели. Уже распороли падлюгу, охнуть не успел...