Она слушала и молчала, глаза то грустнели, то наполнялись смехом. А потом мы сидели в какой-то маленькой, забитой молодежью мороженице и пили кислейшее вино. И в гомоне голосов и звяканье посуды она говорила, близко склоняя ко мне свежее лицо с усталыми глазами:

— Вот вы всё сами, и вам некого винить, некого ненавидеть. Вы никому не должны.

Я смотрел на нее, и всё больше чувствовал нашу родственность, и влюблялся в ее руки, сдержанные жесты, глаза.

— А вы хотели бы увидеться с той девушкой?

— Это невозможно.

— Она умерла?

— Не знаю. Но она теперь не та. Той девочки нет — она осталась там, где и парень, которым я был.

— Да-да… Туда не вернешься.

Мы вышли. Был ветер и холодный сумрак, но мне было тепло. Мы брели сквозь вечер — два маленьких мира, между которыми протянулась зыбкая, невидимая связь.

Возле Каменноостровского моста она остановилась.

— Дальше я пойду одна, ладно?..

Она быстро пошла через мост и вскоре скрылась за горбом. А я остался один, и на миг меня охватило чувство покинутости, как тогда в юности. Но я уже был защищен. Я знал, что эта женщина останется со мной, как та девушка, как все люди, которых я любил, с которыми враждовал, как все мои ошибки, все успехи, все неразгаданные почему.

Журавли

Рассказ

Письмо пришло через месяц после отъезда дочери с каникул.

«Дорогие папа и мама! Я выхожу замуж за Сережу. Свадьба у нас в общежитии девятнадцатого октября. Приезжайте».

Это был максимум информации, которую можно было извлечь из полутора страниц, заполненных прыгающим, с неодинаковыми буквами почерком. Остальное же было успокоительным: «Я знаю, что вы рассердитесь, что не сказала вам этого дома. Но тогда еще все было не твердо. Я боялась, что мама будет волноваться, а ей это вредно. Вы не расстраивайтесь…» В этом духе было все письмо.

Полковник Михаил Александрович Бородин встретил эту весть спокойно. Не от черствости и не от безразличия: долгая военная служба, необходимость принимать решения на глазах подчиненных приучили его к сдержанности — он привык обдумывать события, не давая воли чувствам. Не скажешь же Ленке: «Не выходи». Да и глупо это, пожалуй, было бы. Кроме того, своим спокойствием полковник как-то уравновешивал волнение жены, у которой сильно повысилось артериальное давление. Она даже слегла на несколько дней, а потом все жаловалась на тяжесть в сердце. И вышло так, что на свадьбу пришлось ехать ему одному.

Бородин не был в Ленинграде почти тридцать лет и думал, что не узнает город. Он знал, что во время войны Ленинград сильно пострадал от бомбежек и обстрелов, а что это значит — он хорошо представлял себе. Потом, после войны и особенно в последние годы, газеты писали, что город разросся и обстроился, и Михаил Александрович полагал увидеть то же, что и в быстро меняющейся Москве. Но, против ожидания, выйдя с вокзала, сразу узнал и площадь Восстания, и перспективу Невского, замкнутого шпилем Адмиралтейства. Все было таким, каким помнилось с детства, а изменения — сквер на площади, станция метро на месте белой церкви, отсутствие трамваев на Невском — все это как-то не бросилось в глаза. Видимо, потому, что очень подходило к этой площади, к проспекту.

Полковник не стал дожидаться такси, решил пройти на Петроградскую пешком. Все его вещи уместились в портфеле, а штатское пальто не выделяло в потоке прохожих. Он шел неторопливо, смотрел на фасады домов и витрины, на лица, дышал серым сырым воздухом, и мало-помалу начала одолевать полковника тревожная неуверенность в себе, какая-то внутренняя зыбкость, будто вовсе и не он теперешний шел по ленинградским улицам, приманивающим пешехода ровностью и прямизной и обманно сокращающим расстояния, так что глазу кажется близко, а ноги-то эти расстояния чувствуют. Словно бы на этих улицах, уже омороченный шумом и суетой, встретил полковник кого-то родного, но уж такого забытого, что и не понять, к радости ли эта встреча или к неприятности. Словно нежданно-непрошенно свалился на голову родственничек, и рад, кажется, повидать кровного, и нежность к нему, а все же какой-то холодок в груди, и выбираешь момент спросить, вроде бы небрежно и по-доброму, надолго ли и зачем пожаловал. А ну как насовсем, а тут уж давно своя жизнь — хорошая ли, плохая ли, это уж другой разговор, но привычная, — и теперь что-то изменится, что-то потеснится.

Так и присматривался тревожно притихший Михаил Александрович к этому родственнику, милому и пугающему. А был этот, воскрешенный ленинградскими улицами в мутноватой дымке, призрак — сам Михаил Алексадрович Бородин, только далеко еще не полковник, а шпанистый подросток, и не Александрович, а просто Мишка с обидноватой кличкой Корзубый за нехватку двух передних резцов. И полковник сразу узнал потертую коричневую «москвичку», и кепочку-восьмиклинку с пуговкой, и уголок полосатого тельника, видный в расстегнутом вороте. Корзубый Мишка, казалось, шел рядом с полковником раскачивающейся «морской» походкой, сунув руки в карманы и растопырив локти. Полковник видел его довольно четко: и нагловатую усмешку, и длинную тонкую шею, торчащую из залоснившегося фланелевого воротника. И было в Корзубом что-то очень милое полковнику, и в то же время жалко было смотреть на него и стыдновато. Полковник даже повел глазами исподлобья, будто прохожие могли видеть то же, что и он, — это ведь и правда неприлично ему, Михаилу Александровичу, было бы идти рядом с этим «жучком». Полковник быстрым шагом свернул в улицу поспокойнее: не до людей, не до красот как-то стало — и привяжется же такое наваждение! Полковник даже дышать стал размеренно через нос — так он всегда делал, чтобы не сорваться, когда злился на подчиненных — и головой тряхнул. Но наваждение не отпускало.

Корзубый не отставал, он был здесь. Полковник видел все ту же усмешку, немытую шею, опасливую нагловатость лица.

«Ну что ему надо? Что? — раздраженно подумал полковник. — Спокойней, спокойней. Этот тебя не боится. Прошлое никого не боится, оно — не лейтенантик из твоей части… К тому же он и пошустрей, чем ты. Да, думал — все заросло? А тут вот город, дочку замуж выдаешь — вот и вспомнилось. Если честно, то этот молокосос непутевый кое-что сделал для тебя. Вспомни-ка, был бы ты сейчас гвардии полковник, если бы не он тогда, а? Неглупый был парень, а так только складывалось у него поначалу не то, что надо… И не робкий, нет, совсем не робкий. Вспомни-ка, когда там всякие шакалы шептали тебе в общаковой камере, что блатному — подлость идти в армию, брать винтовку, что война — не война, а пайку хозяин все равно даст. А он плюнул на все это. А ведь могли не взять. И что тогда, если бы кинули в ту же камеру? Вот так… От этого не открестишься»…