«Вот так, шутя, поженятся, так и детей заведут, и жизнь проживут», — подумал он. Ему стало жаль, что в юности он не испытал этой легкости и уверенности.

Кто-то сбоку налил ему водки, придвинул тарелку с маринованными грибами; девичий пронзительный голос выкрикнул:

— Выпьем за Ленкиного отца!

И полковник встал, поклонился, улыбаясь этим веселым ярким лицам, а где-то в глубине души почувствовал грусть и не мог понять, отчего она.

«Да, почти пятьдесят. Это очень много, оказывается», — подумал он. Когда вокруг тебя всем по двадцать, начинаешь понимать, что пятьдесят — это чересчур; еще каких-нибудь десять — пятнадцать, и тебя можно будет почти уже не принимать всерьез. Да к тому же они разберутся без тебя, они не глупей, пожалуй…»

Гомон за столом становился все громче. Отодвигали стулья, кто-то еще выкрикивал тосты, смеялись чему-то. Включили магнитофон, и из тресков и шумов скверной записи возник квакающий голос, и шумная музыка понеслась за ним в нервном дергающемся ритме. И сразу запрыгали, нелепо замахали руками пары на свободном куске пола.

Полковник будто не замечал этих пар, погруженный в нахлынувшую угрюмость, которая дымной пеленой отгородила его от происходящего. Играла еще музыка, опять танцевали, так же нелепо размахивая руками. Но вдруг магнитофон испуганно взвизгнул, умолк на миг, а потом из шороха неожиданно выделился хриплый человеческий голос:

Полковник насторожился, а смех, крики, восклицания будто отошли далеко, стали едва слышимым фоном, и тогда, покрывая дребезжание гитарных аккордов, охрипший голос запел:

Михаил Александрович почувствовал знобкий холод осеннего рассвета, какую-то неуютную прозрачность молодой осиновой рощицы, иссеченной минами, пронзительный запах горечи от развороченной сочной и белой древесины; увидел пепельный цвет коры на тонких стволах в сизом неверном свете, ощутил мелкую дрожь сухих, не облетевших листьев. И в большой комнате студенческого общежития не стало полковника…

Ссутулясь в тревожной тоске, ежась от рассветного холода, сидел на земле Мишка Бородин, солдат только что пришедшего сюда отдельного стрелкового батальона. И ему было двадцать лет. Отсыревшая в ночном переходе шинель не держала тепла, ботинки с налипшими комьями глины казались свинцовыми.

Они шли всю эту ночь, а до этого ехали в теплушке и мучились тревожной неизвестностью, которая усиливалась тем, что никто не был знаком друг с другом. Каждый держался особняком, пытаясь скрыть растерянность за независимым видом, и всеми владела тревога.

Михаил Александрович невидящими глазами смотрел на покрытый ватманом и уставленный недоеденными закусками стол, но видел вспышки осветительных ракет над близкой ничейной землей. Слышал сдержанное дыхание многих людей в притаившейся роще.

«Становись!» — приглушенно прозвучала команда, и Мишка вскочил, забыв усталость. Команда отвергала неизвестность, она превращала встревоженных людей в солдат, которыми управляют долг и приказ, избавляющие от тоскливых раздумий.

— Михаил Александрович, давайте выпьем.

Полковник увидел перед собой полную рюмку. Жених улыбаясь тянулся чокнуться с ним. Бородин выпил и не почувствовал вкуса вина.

…Он стоял в тесном строю, слыша запах мокрого шинельного сукна, покашливание соседей, сухой беспокойный шорох листвы. Развиднялось, и можно было окинуть взором весь небольшой лужок, занятый солдатами, и за редкими деревьями рощицы увидеть желтоватый туман над нашими окопами. Перед строем появился уже знакомый майор из политотдела и еще человек, одетый в защитную стеганку, перепоясанную ремнем.

— Опять речугу толкать будут, — сказал кто-то невидимый недалеко от Мишки.

Майор, заложив руку за борт шинели, стоял молча. А человек в стеганке подошел к строю и негромко сказал:

— Давайте поближе.

Строй качнулся, нарушился и полудугой окружил его. И тут Мишка рассмотрел лицо — худое, с выдающимися скулами и неожиданно полными губами. За плечами человека висел ППШ стволом вниз, на широком комсоставском ремне — по-немецки, спереди — кобура с наганом. Человек обвел взглядом солдат, сгрудившихся вокруг, подождал, пока уляжется сутолока, и заговорил, не повышая голоса, но отчетливо:

— Я назначен к вам командиром. Нужно провести разведку боем. Мы идем ударной группой. Ударной! Понятно? А группа захвата — дивизионные разведчики. После артподготовки мы должны дойти до немецких траншей и завязать бой. Трудно… Я сам знаю, что трудно, — пулеметы… Но есть приказ… Я пойду первый, уйду последний. После боя все будут зачислены в дивизию, пойдут в роты. Через несколько минут начнется артподготовка. Под ее прикрытием подберемся поближе. Отход с той стороны — по красной ракете. Кто струсит — расстреляю на месте. Все. Можно курить.