Сталин. Когда я говорю о капиталистах, которые стремятся лишь к профиту, к наживе, я этим вовсе не хочу сказать, что это — последние люди, ни на что иное не способные. (Сталин прекрасно понимал, что мнение Уэллса на Западе будет активно цитироваться. — Г. П.) У многих из них несомненно крупные организаторские способности, которые я и не думаю отрицать. Мы, советские люди, многому у капиталистов учимся… Но если Вы говорите о людях, готовых реконструировать мир, то их, конечно, нельзя найти в среде тех, которые верой и правдой служат делу наживы… Капиталист прикован к профиту, его никакими силами оторвать от него нельзя. И капитализм будет уничтожен не «организаторами» производства, не технической интеллигенцией, а рабочим классом. (В этом Уэллс и Сталин расходились принципиально. — Г. П.) Ведь инженер, организатор производства работает не так, как он хотел бы, а так, как ему прикажут, как велит интерес хозяина. Есть, конечно, исключения, есть люди из этой прослойки, которые освободились от дурмана капитализма. Техническая интеллигенция может в определенных условиях творить «чудеса», приносить человечеству громадную пользу. Но она же может приносить большой вред. После Октябрьской революции определенная часть технической интеллигенции не захотела участвовать в строительстве нового общества, противилась этому строительству, саботировала его. (Для Уэллса эти слова должны были прозвучать горько: ведь строить новый мир отказывались те, кому он отдавал главную роль в построении будущего единого Мирового государства. — Г. П.) Прошло немало времени, прежде чем наша техническая интеллигенция стала на путь активной помощи новому строю. Ныне лучшая ее часть — в первых рядах строительства социалистического общества. Мы, имея этот опыт, далеки от недооценки как положительных, так и отрицательных сторон технической интеллигенции, и мы знаем, что она может и повредить, и творить «чудеса». Конечно, дело обстояло бы иначе, если можно было бы единым ударом оторвать духовно техническую интеллигенцию от капиталистического мира. Но это — утопия. Разве много найдется людей из технической интеллигенции, которые решатся порвать с буржуазным миром и взяться за реконструкцию общества?.. Кроме того, разве можно упускать из виду, что для того, чтобы переделать мир, надо иметь власть? Мне кажется, господин Уэллс, что Вы сильно недооцениваете вопрос о власти, что он вообще выпадает из Вашей концепции. (Это было сказано по существу: буквально во всех «легальных заговорах» Уэллса власть в руки преобразователям общества попадала каким-то не совсем ясным образом. — Г. П.) Ведь что могут сделать люди даже с наилучшими намерениями, если они не способны поставить вопрос о взятии власти и не имеют в руках власти? Они могут в лучшем случае оказать содействие тому новому классу, который возьмет власть, но сами перевернуть мир они не могут. Для этого требуется большой класс, который заменил бы класс капиталистов и стал бы таким же полновластным хозяином, как он. Таким классом является рабочий класс. (Это понятие Уэллс никогда не принимал. — Г. П.) Конечно, надо принять помощь технической интеллигенции и надо в свою очередь оказать ей помощь. Но не надо думать, что она, техническая интеллигенция, может сыграть самостоятельную историческую роль. Переделка мира есть большой, сложный и мучительный процесс. Для этого большого дела требуется большой класс. Большому кораблю большое плавание.

Уэллс. Да, требуются капитан и навигатор.

Сталин. Верно, но для большого плавания требуется прежде всего большой корабль. Что такое навигатор без корабля? Человек без дела.

Уэллс. Большой корабль — это человечество, а не класс.

Сталин. Вы, господин Уэллс, исходите, как видно, из предпосылки, что все люди добры. А я не забываю, что имеется много злых людей. Я не верю в доброту буржуазии… Капиталистическое общество находится теперь в тупике. Капиталисты ищут и не могут найти такого выхода из этого тупика, который был бы совместим с достоинством этого класса, с интересами этого класса. Они могут частично выкарабкаться из кризиса на четвереньках, но такого выхода, через который они могли бы выйти с высоко поднятой головой, который не нарушал бы в корне интересов капитализма, они найти не могут…»

Уэллс слушал внимательно. «Мои подспудные опасения увидеть перед собой сурового и непреклонного горца рассеялись с первой минуты. Сталин — один из тех, кто на фотографиях и портретах выглядит совершенно иначе, чем в жизни. Его непросто описать, и многие описания чрезмерно преувеличивают мрачность и неподвижность лица. Скованность в общении, личная простота породили толки о его коварном лицемерии; сделали его предметом изобретательной, падкой на скандал, глухой молвы». В настоящее время, сказал Уэллс, в мире имеются только две личности, к мнению которых прислушиваются миллионы: это Сталин и Рузвельт. Другие могут проповедовать что угодно и сколько угодно, их даже не станут слушать, а вот успехи, достигнутые в СССР и в США, — налицо.

В ответ на это Сталин понимающе усмехнулся: можно было бы, конечно, сделать и больше, если бы мы, большевики, были умнее.

О, нет, возразил Уэллс. Если бы не только большевики, а все люди были умнее!

В том же году Уэллс издал очень личную книгу — «Опыт автобиографии».

Подзаголовок гласил: «Открытия и заключения одного вполне заурядного ума».

Вышла она в Нью-Йорке, и на нее сразу откликнулись самые разные люди, в том числе президент США, высоко ее оценивший. Нам неизвестно, читал ли «Опыт автобиографии» Сталин; она бы ему явно не понравилась. Как не понравилась она, эта книга, Бернарду Шоу: он считал, что историю фабианцев следует трактовать совсем иначе. Как не понравилась она Одетте Кюн, считавшей, что ее роль в жизни Уэллс была гораздо значительнее.

На этот раз Уэллс ни с кем не спорил. Своей книгой он вслух и для всех окончательно объявил о своем сознательном отходе от художественных средств изображения. Слишком больших высот он достиг, чтобы растрачивать мозговые клетки на описания похождений разных выдуманных субъектов. «Теперь мои романы будут еще заметнее отличаться от тех псевдонаучных повестей, в которых материалом служил скорее воображаемый эксперимент, чем личный опыт; теперь я исхожу из предположения, что основной материал для любого романа — прежде всего то, как люди приспосабливаются друг к другу».

С возрастом мир становится пустыннее.

Уходят близкие, друзья, собеседники, приходят люди с другими взглядами.

А еще — болезни, усталость, общее разочарование. В работе «Наука и мировой разум» («Science and the World Mind») Уэллс приходит к печальной мысли, что никакого Всемирного Разума, похоже, вообще нет, а есть Всемирное Слабоумие. А в работе «Побежденное время» («The Conquest of Time»), рассуждая о часовых поясах, о вполне реальной возможности обгонять время и отставать от него, он никак не может отвлечься от неизбежности индивидуального ухода: смерть равно неизбежна для всех. Наконец, в «Фениксе» («Phoenix: A Summary of the Inescapable Conditions of World Reorganization) он восклицает: если мы сумели создать единую антигитлеровскую коалицию, неужели теперь не разовьем успех?

За эссе «Иллюзорность некоторых представлений о продолжительности жизни многоклеточных организмов, в частности вида Homo Sapiens» Уэллс, ученик Томаса Хаксли, получает от Лондонского университета давно вожделенную награду — докторскую степень по биологии. Но в члены Королевского научного общества его не избрали — за излишнюю критичность ума. Ко многим разочарованиям добавилось резко ухудшающееся здоровье. Маргарет Сэнджер, узнав об этом, звала его в Америку, где он был бы под хорошим присмотром, но Уэллс отказался. Он все еще надеялся, что Мура станет его женой.

«Но Мура слишком любила мужчин, — откровенно написала о ней Нина Берберова в книге «Железная женщина». — Не только любовников, но вообще мужчин, и не скрывала этого, хотя и понимала, что эта правда коробит и раздражает женщин и смущает мужчин. Она пользовалась сексом, она искала новизны и знала, где ее найти, и мужчины это знали, чувствовали это в ней и пользовались этим, влюблялись в нее страстно и преданно. Ее увлечения не были изувечены ни нравственными соображениями, ни притворным целомудрием, ни бытовыми табу. Секс шел к ней естественно, и в сексе ей не нужно было ни учиться, ни копировать, ни притворяться. Она была свободна задолго до всеобщего женского освобождения».