Наверное, имеет смысл напомнить текст этого выступления.

«Вот здесь, — сказал мистер Парэм, — в самом сердце Старого Света, безмерно огромная, сильная, потенциально более могущественная, чем почти все страны мира, вместе взятые, лежит Россия. И неважно, кто правит в ней, — царь или большевики. Россия — вот главная опасность, вот грозный враг. Она должна расти. У нее огромные пространства. Неисчерпаемые ресурсы. Она угрожает нам, как всегда, через Турцию, как всегда, через Афганистан, а теперь еще и через Китай. Это делается непроизвольно, иного пути у нее нет. Я ее не осуждаю. Но нам необходимо себя обезопасить. Как поступит Германия? Примкнет к Востоку? Примкнет к Западу? Кто может предсказать? Нация школяров, народ, привыкший подчиняться, спорные земли. Мы привлечем ее на свою сторону, если удастся, но положиться на Германию я не могу. Совершенно ясно, что для всех прочих остается только одна политика: мы должны опередить Россию, мы должны взять в кольцо опасность, зреющую на этих бескрайних равнинах, прежде чем она обрушится на нас. Как мы взяли в кольцо менее грозную опасность — Гогенцоллернов. Не упустить время. Здесь, на Западе, мы обойдем ее с флангов при помощи нашей союзницы Франции и ее питомицы Польши; на Востоке — при помощи союзной нам Японии. Мы доберемся до нее через Индию. Мы нацеливаем на нее клинок Афганистана. Из-за нее мы удерживаем Гибралтар; из-за нее не спускаем глаз с Константинополя. Америка втянута в борьбу вместе с нами, она неизбежно, волей-неволей — наш союзник, ибо не может допустить, чтобы Россия через Китай нанесла ей удар на Тихом океане…»

«Ваша книга, — писал И. М. Майский, — очень полезна и поучительна. Я читал ее с неослабевающим интересом от начала до конца. И все-таки у меня есть некоторые сомнения. Во-первых, я считаю, что Вы представляете международное положение СССР в чересчур оптимистическом духе. По роману, после того как Верховный лорд объявил войну России, почти вся Европа (включая Польшу!) осталась фактически нейтральной. Реально воевали только Великобритания и СССР. Хорошо, если бы Вы оказались правы. Но, к сожалению, я не могу поверить в такую благоприятную (для нас) возможность. Во-вторых, Вы действительно верите в то, что люди вроде сэра Басси или даже Камелфорда могут серьезно противостоять войне? Вы действительно верите, что они могут отказаться от газа «Л» и таким образом победить Верховного лорда? Или что, скажем, у сэра Альфреда Бонда настолько интернациональные взгляды?

Я не могу представить себе этого. Я помню наш с Вами разговор о диктатуре года три тому назад. Вы критиковали коммунистическую диктатуру у нас в СССР и были очень недовольны фашистской диктатурой в Италии. И я знаю, что Вы совсем не верите в парламентскую демократию. Вы действительно хотели бы установить международную диктатуру ученых-химиков и производителей? Может, Вы надеетесь, что именно такая диктатура даст возможность разрешить самые крупные и острые проблемы, стоящие сегодня перед человечеством? С моей точки зрения, как коммуниста, всё это чистая утопия…»

Майский заканчивал письмо словами о том, что французы, кажется, недовольны романом Уэллса.

Но и сам Уэллс был недоволен.

«Наскучивает писать о воображаемых вещах, и в конце концов перестаешь даже задумывать новые романы. Мне кажется, что лучше держаться ближе к реальности; мир, потрясаемый реальными катаклизмами, не нуждается в фантазиях о катаклизмах. Эта игра сыграна. Кому интересны причуды вымышленного мистера Парэма с улицы Уайт-холл, если мы ежедневно можем наблюдать г-на Гитлера в Германии? Какая человеческая выдумка может устоять против фантастических шуток судьбы? Я зря ворчал на рецензентов. Кажется, реальность принялась подражать моим книгам и готова меня заменить».

Александр Громов (писатель):

«Боже, с каким радостным визгом я читал и перечитывал «Машину времени» в школьном возрасте! Элои! Морлоки! Закат Земли! А зловещий доктор Моро и зверолюди его производства! А шагающие по Британии марсианские треножники! А геройская самоубийственная атака таранного броненосца «Сын грома», почему-то названного в большинстве изданий миноносцем? Ух! Волосы дыбом и сладкое подергивание в разных частях организма. Вот писатель! Вот титан так титан!

В пионерском лагере я имел интересную «общественную нагрузку»: рассказывать после отбоя содержание прочитанных мною книг. Уэллс, конечно, главенствовал. Помню, какое замечательное развлечение появилось у нас, шкетов, после «Острова доктора Моро». Кто-нибудь читал нараспев: «Не пререкаться с вожатым — это Закон. Разве мы не люди? Не плевать из трубочек бузиной — это Закон. Разве мы не люди? Не кидать в Москву-реку бутылок с записками о кораблекрушении — это Закон. Разве мы не люди?» «Нет спасения!» — отвечали замогильные голоса, и мы покатывались со смеху.

Некоторые по сию пору полагают, что Уэллс — подростковый писатель.

Ну-ну. Не стану их разубеждать. Я не офтальмолог, и прозрение слепцов не по моей части. Существуют и вполне уважаемые люди, убежденные, например, что главное в «Первых людях на Луне» — кейворит и его свойства. Их я тоже не разубеждаю, хотя не понимаю, как можно проглядеть такой сильнейший и изумительно смешной эпизод, когда Великому Лунарию льют на колоссальный череп охлаждающую жидкость, дабы мозг его не перегрелся от натужных попыток постичь все несуразности общественного устройства землян. Не ново? Сходными приемами пользовался еще Свифт? И да, и нет. Но можно считать, что вся современная социальная фантастика началась именно с Уэллса. Рецепт ее в самом вульгарном изложении таков: взять какой-либо социум (лучше ограниченной численности, с ним проще работать, но можно взять и все человечество), столкнуть его с чем-нибудь неожиданным или даже потенциально гибельным, встряхнуть хорошенько, отследить последствия сего варварского эксперимента и ненавязчиво подтолкнуть читателя к тем или иным выводам. Просто и действенно! И все же не покидает меня ощущение, что Уэллсу было тесновато в этих рамках. И здесь на первый план выходит вопрос, который редко занимает читателей, но неизбежно приходит на ум людям творческим, — давний вопрос о соотношении желания писателя создать что-нибудь нетривиальное и потребностями читающей публики.

Вот «Лавка чудес». Не напоминает ли этот замечательный рассказ попытку бросить лот: какая там глубина? Готова ли публика благосклонно принять фантастику не техническую, не очень-то социальную даже, а скорее сказочную?

Не вышло. Но сам-то рассказ замечательный! Просто читатель того времени не был готов к восприятию небывальщины, не подтвержденной научными наблюдениями. Время фэнтези еще не пришло. А скорее сам Уэллс — как-никак ученик Гексли, естественник! — не собирался всерьез развивать фэнтези как направление. Но попытка была! И она, на мой непросвещенный взгляд, куда ценнее, чем все пророчества Уэллса насчет развития науки и техники. Велика ли важность, что он предсказал способ боевого применения ядерного оружия? В такого рода предсказаниях Уэллс гораздо чаще попадал пальцем в небо. И это нормально. Ну не бог же он. Писатель. К тому же вынужденный, увы, учитывать существовавшие на тот момент читательские интересы и мнения критиков.