Что-то скажет сам Рудольф Вирхов? По праву председателя он завершит дискуссию и подведет ее итоги. Наконец этот момент настал.

— Господа, я буду немногословен, поскольку считаю вопрос ясным. К тому же я недавно в Лейдене высказывался по поводу так называемого питекантропа и не хотел бы повторять все заново…

Так начал свою речь Вирхов, и Дюбуа понял, что он не убедил старого скептика. Как он был наивен в надеждах на иной исход дебатов! Остается лишь вновь надеяться на лучшее будущее…

— Я не вижу причин и повода, — продолжал Вирхов, — к отказу от вывода, что черепная крышка принадлежала гиббону. Разумеется, не обычному, а какой-то гигантской его разновидности, поскольку она отличается большими размерами. Но заметьте, что даже при таком увеличенном размере череп сохраняет сходные с черепом гиббона контуры. К тому же вы, очевидно, обратили внимание на резкое сужение черепной крышки в месте, расположенном сзади верхнего края глазниц. Ничего подобного не наблюдается у человеческого существа, но характерно для обезьян. Следует, кроме того, учитывать деформацию кости от длительного пребывания ее в земле на большой глубине. На эту мысль меня наталкивает необычно уплощенный вид затылочной кости черепной крышки. Стоит ли говорить о совершенно обезьяньих надглазничных валиках? Это же очевидный факт, не допускающий иного толкования. Следовательно, черепная крышка из Тринила представляет собой часть черепа не человека, а обезьяны. Коренные зубы тоже бесспорно обезьяньи, хотя в них можно заметить нечто от зубов человека. По это не меняет существа проблемы.

Вирхов обретал типичную для него форму саркастически-беспощадного критика. Когда дело касалось принципиальных споров с антипатичными ему дарвинистами, он менее всего думал о деликатности и смягченных формулировках. В зал летели ядовито-насмешливые слова.

— Признаться, более всего меня удивляет настойчивое желание доктора Дюбуа совместить черепную крышку и бедренную кость. Но разве не очевидно, что последняя принадлежала не обезьяне, а человеку? Я не буду утомлять вас доказательствами, однако обращаю ваше внимание на нечто, ускользнувшее от зоркого глаза докладчика. — Вирхов вдруг иронически хихикнул. — Впрочем, это не упрек, поскольку речь пойдет о моей области интересов — патологоанатомии. Дело в том, что верхняя часть бедренной кости изуродована болезнью, там имеется отчетливое патологическое новообразование — что-то вроде наростов. Я как врач иногда встречал такие наросты у своих пациентов. Без специального ухода медика они были обречены на смерть. Но, поразительно, — существо, которому принадлежала бедренная кость из Тринила, не умерло, судя по следам заживления, исцелилось от болезни и продолжало жить! Значит, кость принадлежала не какому-то примитивному человеческому существу, а просто-напросто человеку современному и притом достаточно цивилизованному, чтобы бороться и победить ужасную болезнь. Справедливости ради надо отметить, что бедренная кость обладает некоторыми примитивными особенностями. По ее необычной прямизне, округлости диафизов, особенно в нижней части, она напоминает бедренную кость гиббона. Поэтому, если уж так желательна идея совмещения всех останков, найденных в Триниле, то я не вижу препятствий к утверждению о том, что! бедренная кость, как и черепная крышка, принадлежала гигантскому гиббону! Если бы это был человек, вы нашли бы вместе с его костями каменные орудия. Поскольку ничего подобного в вулканическом туфе не oбнаружено, то в соответствии с правилами классификации тринильское существо следует считать животным, обезьяной, а не обезьяночеловеком. Питекантроп — выдумка, а не реальность!

Этим саркастически-сердитым возгласом Вирхов завершил выступление и, усевшись в кресло, предоставил последнее слово докладчику. Авторитет председателя был слишком велик, чтобы надеяться на какой-то успех, но Дюбуа тем не менее решил еще раз объяснить свою позицию. Он вновь обратил внимание на огромный по сравнению с антропоидами объем мозга тринильца, на детали строения черепной крышки, которые напоминали череп человека.

Дюбуа призвал на помощь авторитет Неринга и напомнил, что сужение черепной крышки около верхнего края глазниц наблюдается иногда даже у современного человека. Он привел также мнение Оснила Чарлза Марша о благополучном существовании в тропиках обезьян с такими же, как на бедре питекантропа, болезненными наростами на костях. Они жили, хотя и не получали медицинской помощи. Очевидное смешение особенностей, присущих человеку и обезьяне, дает право, утверждал Дюбуа, считать существо с Явы обезьяночеловеком, древнейшим предком людей.

Дюбуа ушел с заседания глубоко огорченный и расстроенный. Его идеи, такие, кажется, очевидные и ясные, не находили той широкой поддержки, на которую он рассчитывал…

Наступил 1897 год. Прошло ровно десять лет со времени отъезда Дюбуа на Суматру и два года с тех пор, как он начал ожесточенное сражение за питекантропа. Достаточно большой срок, чтобы даже закоренелые скептики уяснили существо его мыслей. Но противники с досадой отмахиваются от доводов и упорно не признают обоснованность заключений о недостающем звене. Дюбуа, конечно, не одинок. На его стороне такие выдающиеся антропологи, как Густав Швальбе и Герман Клаач. Его по-прежнему страстно поддерживает Эрнст Геккель. Однако Дюбуа этого мало — ему нужно всеобщее признание! Ведь все так очевидно и ясно!

Неожиданно наступает тяжелый кризис — Дюбуа смертельно устал от борьбы, которой не видно конца. Его упорство надломлено. Он стал замкнут, подозрителен, недоверчив. Питекантроп превратился в его рок — как ревнивый влюбленный, ограждает Дюбуа от посторонних свое детище. Только он должен иметь исключительное право на обладание бесценным сокровищем. Несоглашающихся с его выводами он считает теперь своими личными врагами. С большой неохотой показывает он костные остатки питекантропа даже избранному кругу лиц. Мысль потерять кости питекантропа из-за какой-нибудь случайности не давала покоя. Наконец, измученный тревогами, Дюбуа предпринял неожиданный для всех шаг — в 1897 году сдал кости питекантропа на хранение сначала в музей своего родного городка Гаарлема, а затем перевез их в более безопасное и надежное место: в хранилище Лейденского музея, где они четверть века были скрыты от людей в металлическом сейфе. Дюбуа считает, что достаточно долго убеждал, чтобы позволить себе, наконец, не высказываться более о питекантропе. И вообще после всех оскорблений и унижений он охладел и потерял интерес к обезьяночеловеку и связанным с ним проблемам.

Ученый мир удивлен, шокирован, возмущен, по Дюбуа неумолим. Не один человек не имеет теперь доступа к костям питекантропа, кто бы он ни был. Что это — каприз, причуда, обида на несправедливость? Трудно сказать, по факт остается фактом — Дюбуа внезапно прекратил борьбу за питекантропа и лишил возможности других продолжать ее. Даже Эрнст Геккель так никогда и не увидел костей питекантропа, открытие которого он гениально предсказал: в работах Лейденского конгресса он не участвовал, а сейф музея и перед ним не раскрыли. Когда Герман Клаач, приложивший немало усилий для доказательства правоты Дюбуа, вернулся из путешествия на Яву и решил осмотреть черепную крышку питекантропа, то и ему было в этом отказано. Дюбуа не захотел даже встретиться с ним. И Клаач так и не увидел костей питекантропа — на Яве он заболел тропической малярией и вскоре после возвращения в Европу скончался.

Кое-кто попытался оказать давление на Дюбуа через правительство Нидерландов, но тщетно: министр просвещения Купер официально объявил, что описание материалов, связанных с яванским обезьяночеловеком, и публикации их будут осуществлены самим Дюбуа в ближайшие три года. Однако в печати так ничего и не появилось, и антропологам пришлось довольствоваться тем, что было издано до 1897 года.

Тем временем сотрудники Дюбуа продолжают раскопки на берегах Бенгавана. В Лейден один за другим поступают большие ящики с костями. Однако, что это за кости, и есть ли среди них новые остатки питекантропа — для всех, в том числе и для Дюбуа, остается тайной — нераскрытые ящики складываются штабелями в подвальном хранилище музея. Вскоре отдано распоряжение прекратить работы, и охотники за костями вымерших животных покидают долину реки Бенгаван.