Он не мог не согласиться.

Они были молоды и влюблены…

Но юноша знал без единой тени сомнения, что она была для него одной-единственной и предназначенной только ему.

Они были предназначены друг другу.

***

Мои глаза распахнулись, когда я пытался сделать следующий вдох, взгляд замер на стальных стропилах, находящихся выше. Я вспотел. Мой разум продирался сквозь затуманенное состояние, сквозь сон, который был похож на реальность.

Девушка.

Юноша.

Пляж.

Целующиеся…

Подождите!

Киса была там, только совсем юной, трахающейся с каким-то пацаном на пляже. Я ожидал вспышку ревности, волну гнева, проходящую сквозь мое тело, от мысли, что к ней кто-то прикасался, но этого не произошло…

Мальчишка мне напомнил кого-то. Но я не мог вспомнить… это был кто-то, чье место я не мог занять. Не понимаю.

Он был счастлив.

Он любил Кису.

И Киса, как всегда, выглядела красивой, улыбаясь и говоря ему, что тоже любит его.

Я тяжело вздохнул, мое сердце колотилось, словно эти слова она говорила мне. В груди что-то заныло, а руки начали дрожать.

Но она же ничего не сказала мне, лишь рассказывала о каком-то юноше на пляже и что она любила его… не меня, не Рейза, монстра, убийцу…

Это заставило меня задуматься о жизни, которая была у меня до ГУЛАГа. Каким я был в том возрасте?

Я ничего не знал о том, откуда появился. Я ничего не знал о своей семье. Столько всего произошло с того момента, как я приехал в Бруклин, это запутало меня. Вспышки мечтаний. Проблески изображений. Были ли реальными воспоминания, пробивающиеся в моем сознании?

Мои мечты казались настолько реальными, что когда я просыпался, то мог с точностью вспомнить каждую деталь. Я не помню, чтобы до встречи с Кисой у меня были такие сны, и она была в каждом из них.

Она чувствовалась такой настоящей для меня, важной. Хотя, может быть, я так отчаянно нуждался в ней, что воображал такую связь. Настолько отчаянно, что мне было пофиг на все, я хотел быть тоже значимым для нее.

Затем гнев и ярость наполнили меня, когда я представил ее вместе с Дуровым. Киса — моя. Я чувствовал, она — моя. Я знал, что она принадлежит мне. Я хотел ее. Хотел, чтобы она была моей, а не делить ее с тем психопатом.

Дуров был бесчувственным, кровожадным ублюдком. Я видел это, когда смотрел в его глаза, в глаза стольких бойцов. И то, как он смотрел на Кису, я знал, что рано или поздно он убьет ее. Он перегнет палку, или она попытается уйти, но он ни за что не даст ей уйти, и, чтобы быть уверенным, что она никогда не оставит его, Дуров убьет ее.

Что-то подсказывало мне, что это был не первый раз, когда я защищал ее от него. И тогда мои внутренности скрутило от мысли, что он собирается жениться на ней, и что это из-за меня он стал обладать ею… что каким-то образом я подвел ее.

Я должен убить его. Это был единственный способ, чтобы спасти ее. Мне захотелось проколоть его черное сердце в клетке.

Зажмурившись, я пытался вспомнить хоть что-нибудь, что угодно, из своего прошлого. Но лишь хорошо знакомая боль пронзила голову, и в отчаянии я медленно открыл глаза. Я потер переносицу, вспоминая видение. Я мог ощущать запах моря и чувствовать песок, юноша и Киса лежали на нем. Я был там, но не мог связать воспоминания с реальностью.

И в том видении у Кисы был брат… брат, который любил ее, и юноша был его лучшим другом. Я никогда не слышал, чтобы Киса упоминала о брате. Он не был бойцом. Я никогда не видел его в тренажерном зале.

Твою мать! Может быть, это всего-навсего чертовски запутанное видение?

Звук открывающейся входной двери заставил вскочить меня на ноги. Я накинул тренировочные шорты, отодвинул мат и тонкое одеяло, которое до сих пор пахло Кисой. Мой разум сразу же вернулся к прошлой ночи.

Киса. Моя Киса-Анна… подо мной, влажная, горящая, выкрикивающая мое имя.

Мне нравилось трахать ее, быть внутри ее тела, гладить каштановые волосы и целовать лицо. Я хотел, чтобы она полностью принадлежала мне. Раньше у меня никого не было, кто был бы так дорог мне. И я хотел ее сейчас… только ее, и запах, который сохранило это одеяло, подталкивало меня к тому, чтобы убить Дурова.

Вспоминая прошлую ночь с Кисой-Анной, объезжающей меня, у меня возникло необъяснимое чувство, которое отозвалось в животе. Это заставило меня столкнуться с чем-то, чему я прежде никогда не противостоял.

ГУЛАГ, охранники… что они делали со мной на протяжении многих лет, то, как они брали меня…

Я не знал, что это не единственный способ для траха. И я почти взял Кису таким способом. Я мог причинить ей боль. Я мог все еще ощущать ее панику.

Приблизившись к боксерской груше, я ударил кулаком по твердой потрескавшейся коже и попытался выместить мой позор, мою вину… мои гребанные сожаления. Я мог бы причинить ей боль. Мне была невыносима эта мысль. Я был настолько заведен, пытаясь выпустить ярость, что не заметил Виктора, вошедшего в дверь, пока он не встал передо мной.