Инстинктивно, он схватил своей рукой мою и сжал ее, словно я давала ему силы продолжить, будто он наполнялся храбростью и мужеством, чтобы рассказывать мне об этих ужасных изнасилованиях. Я едва могла видеть сквозь поток слез, падающих вниз по моим щекам, пытаясь придумать способ, чтобы сделать для него что-то хорошее.

— Рейз, о боже, — я заплакала и прижалась лбом к его лбу, опустошенная рассказом о жизни в ГУЛАГе.

Он ничего не ответил, но все еще удерживал мою руку. Я догадалась, что это был первый раз за долгие годы, когда он нашел утешение. Конечно, я слышала об условиях содержания в подпольных русским тюрьмах, но то, что я слышала, не сравнить с тем, через что пришлось пройти Рейзу.

— Сколько тебе было лет? — спросила я, осыпая поцелуями его холодные, покрытые щетиной щеки.

Рейз сжал мои волосы в своих руках и ответил:

— Я… я не знаю. Трудно сказать сколько. Ни у кого из нас никогда не было дня рождения.

Вернув некоторое самообладание, не желая погружать его еще больше в неприятные воспоминания моими подозрениями, я продолжила:

— И они заставили вас сражаться? Насмерть? Детей?

Рейз кивнул, направив свой отсутствующий взгляд куда-то вдаль.

— Да. Они управляют целой сетью игорных заведений. Похожих на это.

Тошнота подкатила к моему желудку из-за того, что он сравнил «Подземелье» с ГУЛАГом. По крайней мере, я точно знала, что мы не заточаем и не насилуем детей, вынуждая их сражаться насмерть.

— Рейз, я не знаю что сказать. Я раздавлена твоей историей, — сказала я, чувствуя себя неадекватной — нет, жалкой.

Рейз сжал мой затылок, надавил вниз и робко поцеловал меня. Я сразу же растворилась в его хорошо знакомом поцелуе.

Потом он отстранился и посмотрел на меня.

— Был побег. Несколько бойцов освободились и убили охранников. В ночное время всегда было меньше охранников. Остальные заключенные тоже взбунтовались и стали сбегать.

— А ты как освободился?

Рейз скривил губы в усмешке.

— 362.

— 362? — удивленно переспросила я.

— 362, другой боец, единственный, с которым я когда-либо говорил, — тон его голоса изменился.

— Он был твоим другом? — предположила я.

Едва уловимая улыбка Рейза вновь сменилась безразличным выражением лица.

— Другом? — спросил он так, словно наслаждался звуками это слова на своем языке.

Мое сердце опять сжалось. Он понятия не имел, что это значит.

— Да, твоим другом. Ты говорил с ним, проводил время. Доверял ему… он нравился тебе?

— Я тренировался с ним. Он помог мне приспособиться к жизни в ГУЛАГе. Научил меня, как блокировать неприятные вещи. Мы никогда не сражались. В ГУЛАГе мы были лучшими бойцами. Когда случился бунт, он освободил меня. Большинство других просто не посмели бы подойти ко мне, боялись меня. Но не он.

Улыбка коснулась моих губ, и я спросила:

— И где он сейчас? Вы вместе добрались до Нью-Йорка?

Он покачал головой в отрицании.

— Я не знаю, куда он направился. Куда-то на запад. Мы все просто сбежали.

Рейз продолжал пристально смотреть на меня. Я подумала, что зашла слишком далеко в течение одной ночи. Он побледнел, его тело расслабилось. Почувствовав тепло, которое разлилось в моей груди оттого, что он доверился мне, я прижалась губами к его лбу.

Выражение лица Рейза смягчилось. Он дотронулся пальцем до моей шеи, а потом провел им вниз до моей груди. Я закрыла глаза, млея от его прикосновения.

— Хочу трогать тебя, — сказал он. Его палец остановился, и он посмотрел в мои глаза.

Поднеся к его лицу руку, я провела своим пальцем по его левому глазу с пятнышком синего.

Прикусив губу, я набралась храбрости, чтобы спросить:

— Ты заметил, что твой левый глаз — с пятнышком голубого, когда вся остальная часть коричневая?

Рейз изучал меня, поднял руку, чтобы коснуться глаза, он нахмурился. Я затаила дыхание в ожидании того, что он скажет. И вот тут моя надежда ожила, потому что он наклонил голову набок и поджал свои полные губы.

— Мы предназначены друг другу, — выдохнул он и прищурился, всматриваясь в мои глаза. — Твой синий оттенок точно такой же, как и в моем левом глазу.

Моя нижняя губа задрожала. Я больше не могла сдерживать рыдание, подступившее к горлу. Рейз понятия не имеет, почему я плачу. Как он мог знать, что произнося эти слова — «Мы предназначены друг другу» — пробудило во мне сразу два противоречивых чувства: большую надежду и глубокую печаль.

Это был Лука. Это должен быть Лука. Я убеждалась в этом все больше и больше. И это не было похоже на одержимые фантазии, какую-то глупую подростковую безумную влюбленность в этого раненного и неопытного мужчину, который был создан для меня. Все больше и больше я верила в то, что это было правдой, истинным, реальным. Соединенные Богом души.