Но предстояло возвращение домой…

Он был готов к расспросам, трудным признаниям, может быть, к слезам и упрекам жены. Но, против ожидания, Амели ничего ему не сказала и ни о чем не спросила, хотя всегда живо интересовалась его работой.

Одного ее взгляда оказалось достаточно, чтобы понять — она знает. Знает, что произошло именно то, чего она боялась и от чего остерегала честолюбивого супруга.

Этим взглядом все и закончилось. Не было ни молчаливых обид, ни новых мрачных остережений. И в их отношениях не изменилось ничего.

А поздней осенью того же года на кладбище в ряду темных надгробий с вензелем «Л» добавилось еще одно.

Внезапная тяжелая болезнь за какой-то месяц высушила Амели, превратив ее в бледную тень самой себя, — и в конце концов, высосала жизнь. Медицинское заключение исчерпывающе установило причины болезни в генетической предрасположенности. Но в личном разговоре с Лафонтеном их семейный врач, заметно нервничая, разводил руками — этой болезни можно сопротивляться годами, было бы желание и нужные лекарства. Диагноз поставили точно и вовремя, недостатка в средствах у Амели не было. Так чего же тогда не хватило? Спокойный, устроенный быт, любящий муж, сын — жизнь, о какой многие могут лишь мечтать. Так что же мешало за эту жизнь держаться? Нет, он, врач, не понимает…

Лафонтен тогда промолчал, не желая даже мысленно облекать в слова то, что холодной тенью лежало на сердце. И тем более не желая искать виноватых, кроме себя самого.

Ему в то время только исполнилось тридцать четыре года. И даже во время похорон жены он знал, что далеко не все обращенные на него взгляды полны только сочувствия. Было и любопытство иного рода… Он замечал и думал об этом механически, просто потому, что больше думать было не о чем.

Вечером после похорон он заперся в кабинете, задернул шторы и отключил телефон. Ни воспоминаний, ни слез, только серая стылая пустота. Он просто сидел за столом, глядя в эту пустоту. Часы отмеряли четверти мелодичным перезвоном, но ничего не менялось. Тишина, пустота, нетронутый стакан с коньяком и незажженная сигарета.

Фотография в резной рамке — белокурая женщина и темноглазый темноволосый мальчик.

Пистолет, брошенный на ворох нераспечатанных писем.

Легко было уйти за ней, туда, где не будет ничего — ни пустоты, ни холода.

Десять лет назад он ушел бы, не задумываясь. Но слишком многое успело измениться за прошедшие годы. Нет, страха перед смертью он по-прежнему не испытывал… Просто теперь у него была жизнь. Сын, которому всего восемь лет и который иначе останется совсем один. Дело, с которым связывает больше, чем формальная присяга.

Ночь миновала, а обойма в пистолете осталась полной.

Больная совесть — плохой советчик тому, кто должен оставаться сильным. Значит, ей лучше умолкнуть…

*

…Он так и не привел в их дом другую женщину. Даже любовниц никогда не приглашал к себе.

А ведь тогда, почти сорок лет назад, никто не сомневался, что его одиночество не продлится долго. Он был богат, красив, прекрасно образован, от него ждали блестящей карьеры — неудивительно, что раннее вдовство сделало его объектом внимания многих светских красавиц.

И напрасно. Лафонтен не стремился прослыть монахом и в удовольствиях себе обычно не отказывал. Каждый раз, когда его видели в обществе очередной прекрасной дамы, светская хроника замирала в радостном предвкушении… Но — была причиной тому любовь, или затаенное чувство вины, или что-то еще — ни одна из его пассий так и не стала мадам Лафонтен. И мало-помалу слухи и разговоры стали затихать.

Теперь же и вспоминать не о чем. Очень скоро могила Амели перестанет быть последней в ряду. А ведь в его семье мужчины доживали и до девяноста лет!

Не распускайся, мысленно одернул он себя. Жизнь не повернешь назад. Что-то могло сложиться иначе, но не сложилось. А теперь поздно жалеть о несбывшемся. Нужно успеть закончить самое важное. Хотя бы самое важное.

Он зябко поежился в ответ на внезапный порыв холодного ветра и глянул на часы. Еще раз, прощаясь, задержал взгляд на камне с именем Амели де Лафонтен, потом повернулся и пошел назад, к ожидавшей его машине.

*

В приемной было тихо и неожиданно пусто. Он переступил порог и остановился, почуяв неладное. За столом секретаря никого, дверь в кабинет неплотно прикрыта…

Кто посмел?

Не снимая пальто, он расстегнул пиджак и достал из-за пояса пистолет. Неслышно ступая, пересек приемную, остановился у двери в кабинет и прислушался. Тишина.

Подняв пистолет, он взялся за ручку — и рывком распахнул дверь.

Дана шарахнулась от стола и, при виде направленного на нее оружия, защитно вскинула руки.

— Это вы? — произнес Лафонтен удивленно, окинул кабинет быстрым взглядом и переступил порог. — От вас я такого не ждал! Сколько вам заплатили?