— Сегодня с утра только доклад шефа Службы безопасности, — сообщила она, кладя раскрытую папку на стол. — В два часа заседание Трибунала.

— М-м? И мне нужно там присутствовать?

— Присутствовать не обязательно. Но месье Грант просил встретиться с ним перед заседанием. Намекнул, что дело личного свойства.

— Ну, если личного… Хорошо. Вы свободны.

Она ответила коротким наклоном головы и удалилась.

Лафонтен усмехнулся, отметив в ней копию собственного жеста прощания.

Едва дверь закрылась, улыбка его погасла. Он достал из кармана пиджака портсигар и зажигалку. Закурил. Лучше было этого не делать, но, если бы он всегда слушал врачей…

Хотя в этот раз профессор был кругом прав.

«— Луи, ты серьезно? Тебе не кажется, что такое количество лекарств прикончит меня скорее, чем любая болезнь? Я и так постоянно глотаю какие-то таблетки.

— Не кажется. Без этих лекарств ты свалишься через неделю… К тому же, это будут инъекции.

— Еще того не легче! Сам себе уколы делать я не могу, а что будет, если возле меня появится сиделка? Мне лучше сразу уйти в отставку, не дожидаясь, пока в моем окружении начнется грызня из-за моего кресла!

— Неплохая мысль.

— Нет, Луи. Нельзя, понимаешь? Не сейчас. Я уже один раз ушел от дел, и до сих пор не разобрался с последствиями. Я не могу снова оставить дело незаконченным!

— А все-таки подумай…»

Лафонтен погасил окурок и достал вторую сигарету.

Тупик. Хоть думай, хоть не думай. Обойтись без посторонней помощи не удастся.

Как зло посмеялась над ним природа, заставив бояться игл и шприцев больше, чем пуль! Но разве не может у него быть хоть одной маленькой слабости?..

*

…О таких, как он, в Ордене говорили — «родился с татуировкой». Десять поколений Стражей с отцовской стороны и четыре — с материнской. Случаи, когда в таких семьях дети не становились Наблюдателями, можно было пересчитать по пальцам. И наследник рода Лафонтенов с ранней молодости не мыслил своей карьеры вне Ордена.

Матери своей он не помнил, знал ее только по фотографиям и рассказам отца. От него же впервые услышал об Ордене и Бессмертных — в тринадцать лет. И тогда решил, что точно знает свое будущее.

Но потом была война.

Мир, казавшийся таким прочным и незыблемым, рухнул. Потом — арест и смерть отца, заподозренного оккупантами в связях с Сопротивлением. Собственное бегство из дома, партизанский отряд, скрывавшийся в захолустном монастыре. Ему всего-то и требовалось, что добраться до швейцарской границы! Никто не принимал всерьез тощего неулыбчивого подростка, но была случайная стычка с немецким патрулем на лесной дороге, была перестрелка, были тонкие пальцы, мертвой хваткой стиснувшие рукоять подобранного с земли пистолета, и неуклюже завалившееся на капот машины тело немецкого офицера. Позже, во время привала, он слышал разговоры и похвалы в свой адрес. Оказалось, он сделал именно то, что нужно было для победы в этой стычке. Однако не чувствовал в себе ни гордости, ни радости, ни боли. Было то, что было, не более того.

Он вернулся во Францию за год до окончания войны. Вернулся уже не мальчишкой, а юношей: высоким, красивым опасной красотой стального клинка. Он никогда не рассказывал, чем занимался за границей. Но происшедшие в нем перемены выдавали жесткая морщинка возле неулыбчивых губ, тени у бровей, не по-юношески тяжелый взгляд…

И всюду неуловимой тенью за ним следовала смерть. Несчастные случаи, необъяснимые самоубийства, странные исчезновения… Его подозревали, за ним пытались следить. Тщетно. С таким же успехом можно было охотиться за призраком. Он не вел счета трупам; считать — значит, сожалеть. Но шла война, эти люди были врагами, и для сожалений не находилось ни времени, ни места.

Боль и тоска настигли его позже — когда война закончилась, и нужно было возвращаться к нормальной жизни.

На военную разведку он работал еще два года. Потом и это перестало казаться нужным и важным — и не осталось ничего. Да, он уже учился в университете; да, у него было блестящее будущее; да, семейный капитал ему удалось сохранить почти полностью.

Внешне все было в порядке и на высоте. Другого не видел и не знал никто: ни бессонных ночей, полных кошмаров, ни пустых вечеров, когда он напивался до бесчувствия, сидя в одиночестве перед погасшим камином, только чтобы хоть немного поспать.

Прошлое не отпускало его. Вой сирен и свист падающих бомб были даже не худшим его кошмаром. Много хуже были другие видения. Люди: лица, взгляды, голоса… Нет, не все они были мертвы, но все внушали страх. Он даже не всегда мог понять, почему. А когда понимал, что было делать? Обратиться к психиатру мешала фамильная гордость и отсутствие видимого смысла.

В обществе он считался завидным женихом и вниманием женским обижен не был. Но итог у всех попыток завязать с ним отношения неизменно был один — недоумение и разочарование: «Это не мужчина, это ледяная статуя!».