Там был даже отрез нового фулярового шелка для Фанни. Это для ее бального наряда, объяснила Амелия. Амелия совершенно пришла в себя и болтала без умолку.

— Мы действительно надеемся, что вам понравится этот шелк, Фанни. Мы с мамой очень долго выбирали его. И в следующий раз, когда мы поедем в Плимут, вы тоже должны поехать с нами и зайти к мисс Эгхэм, чтобы она сняла с вас мерку. Она будет шить все наши наряды. Леди Моуэтт говорит, что она ужасно умная, и шьет вещи даже для герцогини Девонширской. Разве это не замечательно, ведь это означает несколько поездок в Плимут, и хоть это и не Лондон, по все же лучше, чем сидеть здесь взаперти. Мисс Эгхэм разрешила нам взять домой некоторые из своих модных журналов. Вы хотите посмотреть их?

— Позже, — отсутствующим тоном сказала Фанни.

Она была вынуждена признать, что тетя Луиза и Амелия сделали удачный выбор для ее бального наряда. Шелк был глубокого розового цвета вместо пастельных цветов, которые были больше приняты, и он должен был очень хорошо оттенять ее черные волосы и яркую внешность.

Но им приходилось выбирать очень тщательно, так как бал Амелии должен был стать большим и важным событием, и все, имеющие отношение к семье, должны отдать ей должное.

Фанни ненавидела себя за эти мысли. Она ненавидела одевать детей в их новую одежду и говорить им, что эта одежда только для воскресных дней, когда они будут ходить в церковь. После этого ее нужно снять и аккуратно повесить до следующего воскресенья.

— Я не думаю, что Маркусу нравится его одежда, — сказала Нолли.

Маркус безропотно стоял в своем матросском костюме. На самом деле на его лице было невинное выражение удовольствия.

— А я думаю, что она ему очень правится, — сказала Фанни.

— Тогда не понравится Чинг Мей, когда она вернется. Ей не правится, когда мы в какой-нибудь одежде кроме той, что она для нас приготовила.

Это было правдой. Чинг Мей была очень тщеславна, когда речь шла о ее стирке и отглаживании детской одежды. Но как можно объяснить очень подозрительной маленькой девочке, что время не стоит на месте, что одежда изнашивается и что новую одежду приходится готовить другим рукам. А также, что Чинг Мей никогда не вернется…

Казалось невозможным, чтобы Нолли, которой было шесть с половиной лет, могла понять, что произошло, и оставить это знание при себе. И все же на ее лице был этот взгляд сурового понимания, и она никогда не плакала.

Вместо этого она устраивала сцены. Она устроила такую сцену, когда не смогла найти стеклянные шарики.

— Какие стеклянные шарики? — терпеливо спрашивала Фанни. — Дора, вы знаете что-нибудь о стеклянных шариках мисс Нолли?

— Я никогда их не видела, мисс.

— Но вы должны знать о них. Все о них знают! — Нолли топнула ногой, ее глаза метали искры. — Они были в маленькой сумочке, которую Чинг Мей сшила для нас, и Маркус и я всегда играли с ними. Разве не так, Маркус?

— Что? — сказал Маркус.

— Играли нашими стеклянными шариками, глупый!

— Мы давно не играли, — сказал Маркус. — Где наши шарики?

— Разве ты не понимаешь, что я именно об этом спрашиваю кузину Фанни! — потеря стеклянных шариков, чем бы они ни были, не была настолько серьезна, чтобы вызвать на лице Нолли такое страдальческое выражение.

Фанни предотвратила настоящую вспышку раздражения, предложив пойти погулять.

— Мы пойдем в деревню и я покажу вам церковь, в которую вы будете надевать ваши новые костюмы но воскресеньям.

Близился вечер, и солнце покинуло длинные окна над алтарем. Церковь была слабо освещена. Фанни медленно пошла по боковому приделу, дети на цыпочках двинулись за ней.

— Что это? — прошептал Маркус. — Что это, кузина Фанни?

Фанни огляделась. Он указывал на гробницу давнего Давенпорта, того самого, которому приписывали строительство дома в Даркуотере. Хьюго Давенпорт, родился в 1521, умер в 1599. На камне саркофага были с большим мастерством сделаны два изваяния. Сэр Хьюго лежал, высокий и стройный, высеченный из камня кремового цвета, на нем были узкие и остроконечные туфли, борода его была аккуратно подстрижена, а длинный нос стерся до плоского состояния с течением столетий. Жена его, Элизабет, лежала рядом с ним, елизаветинский жесткий плоёный воротник жестко держал ее маленький четкий подбородок. Их ноги доставали до борзой, которая смиренно и верно свернулась клубком, не покинув их в смерти.

Именно эта собака заворожила Маркуса.

— Я бы хотел ее, — сказал он.

— Ты не можешь взять ее, она закреплена здесь, — сказала Нолли.

— Это памятник, — объяснила Фанни. — Поэтому люди всегда будут знать, что когда-то жил человек, которого звали Хьюго Давенпорт и женщина, которую звали Элизабет, и у них была верная борзая. Что бы вы хотели положить у себя в ногах?

— Когда мы умрем?! — в изумлении сказала Нолли.

Такого не могло произойти с маленькой девочкой шести лет. Это едва ли могло произойти с кем-то, кому почти исполнилось двадцать один. Однако это произошло с тоскующей но дому, чужой всем китаянкой, верной, как борзая Давенпортов. Это могло произойти с кем угодно.

— Думаю, что я бы выбрала голубя, — сказала Фанни.

— Я бы взял павлина! — сказал Маркус.

— А как ты, Нолли?

Нолли подняла свой маленький подбородок. Он был замечательно похож на подбородок Элизабет. Он не нуждался в поддержке жесткого плоёного воротника.

— Но я не собираюсь умирать! — с возмущением воскликнула она.

Кто-то открыл дверь церкви. Она скрипнула, и на каменные плиты упал солнечный свет. Затем дверь мягко закрылась, и человек остановился внутри.

Его лицо было в тени. В его манере держаться было что-то знакомое. Почему он просто стоял там, как будто надеялся остаться незамеченным? Маркус слабо хныкнул, когда ее пальцы сильно сжали его руку. Нолли сказала своим чистым тихим голосом: