— Победитель Чемпионата «Андеграунда» этого сезона, представляю вам: РЕМИНГТОН ТЕЙТ, РАЗРЫВНОЙ!!! Раааааааааазрывной!! Разрывной... куда ты идешь?

Что-то не так, черт возьми. Что-то не так, черт возьми, и в момент, когда я это понимаю, я спрыгиваю с ринга и несусь к ней, становясь на колени возле ее ног, обнимая ее своими потными руками в крови.

— Брук, о, детка, начались схватки, да? — Она кивает, и мое сердце еще никогда так сильно не билось, когда я вытираю ее слезы, бормоча: — Я держу тебя, хорошо? У тебя есть я, детка; теперь я держу тебя. Иди сюда, — я поднимаю ее на руки, и она вжимается в меня, такая уязвимая и приятная, плачет мне в шею.

— Он не... должен... уже родится... Еще слишком рано... Что, если он не справится...?

Вокруг нас скопилась толпа, но я держу ее голову у себя под шеей и, используя свои плечи в качестве бульдозера, прохожу мимо фанатов, полный решимости вытащить нас отсюда так быстро, как могу, когда ко мне тянутся руки.

— РАЗРЫВНОЙ, ТЫ КРУТ! РААААЗЗЗЗРЫЫЫВНОЙ! — кричат они.

На нас с трибун начинают осыпаться белые розы, когда говорит конферансье.

Черт, это все неправильно. Я должен был стоять на коленях. Она должна была быть счастливой сегодня.

— По просьбе нашего победителя, который должен задать очень особенный вопрос...

Я замечаю выход, когда начинает играть музыка на заднем плане и мое сердце начинает стучать так, как не стучит даже, когда я дерусь. Кажется, замешательство Брук растет и хор, который спрашивает то, что я хотел ее спросить с того момента, как обнял ее, поцеловал ее в первый раз, показал ей себя, громко доигрывает до конца.

Она была тогда моей.

Она. Сейчас. Моя.

Она будет моей.

— Ч-что? — в замешательстве спрашивает она.

Проталкиваясь в выход, говорю Питу:

— Пригони машину, — и я продолжаю идти, пока Пит с визгом шин не останавливается перед нами. Сестра Брук садится на переднее сиденье.

Я укладываю Брук на заднее сиденье и она продолжает выжидающе на меня смотреть, наблюдая, как я закрываю дверь, когда Пит увозит нас отсюда. Я держу ее лицо в своих руках, а мое сердце все еще выскакивает из груди.

Вот тот самый момент.

Это то, чего я хочу больше всего в мире.

Ощущение, будто я с рождения ждал, чтобы сделать ей предложение. Это будто попросить ее спрыгнуть со мной с обрыва. Это противоречит моему инстинкту защищать ее, но мой инстинкт заявить на ее права берет верх над всем остальным. Она моя, моя девушка.

Ее глаза удерживают мой взгляд, горячие и болезненные, и я слышу нужду в своем голосе, когда говорю:

— Песня нужна была, чтобы попросить тебя выйти за меня замуж, но тебе придется сидеть на мне во время предложения … — она смотрит на меня, приоткрыв губы, и так сильно дрожит, что даже не замечает, что мои руки также дрожат, когда я сжимаю ее лицо в своих ладонях. — Разум. Тело. Душа. Все это для меня – ты. Ты – вся моя… Выходи за меня, Брук Дюма.

— Да! — восклицает она, всхлипывая и хватая меня за подбородок, прижимая свои губы к моим. В ее голосе никаких сомнений, никакого беспокойства, никакой тревоги. — Да, да, да!

— Черт, детка, спасибо, — бормочу я, у меня сжалось горло, когда я притягиваю ее к себе, и она прижимается ко мне. Она не может видеть мое лицо, и я дышу в ее волосы, обнимая ее, мой адреналин почти мгновенно исчезает. Она стонет от боли, и я слегка раскачиваю ее, шепча ей на ухо, — Скажи, что мне сделать.

— Держи меня, — говорит она с тихим стоном, затем часто дышит, — Оставайся со мной, не впадай в маниакальное состояние, останься со мной.

Я киваю и обнимаю ее, но начинаю беспокоится, когда она продолжает стонать от боли.

Черт, не становись темным, идиот!

Когда мы регистрируем ее, я пытаюсь сохранять спокойствие, но она стонет и морщится, и я не могу перестать думать, что это я тот ублюдок, который сделал это с ней.

Я пытаюсь думать о счастье на ее лице, когда я сделал ей предложение. Я пытаюсь держаться за это и вспоминать, что она мне говорила ранее. Мы хотим этого. Мы хотим семью. Мы заслуживаем этого, как никто другой. Я пытаюсь думать о том счастье на ее лице, когда она находится на родильном столе и тужится.

Святой Бог, я даже не знаю, как я держусь.

Я держу ее за руку, когда ее крики прорываются в мои уши и раскалывают меня.

Я убираю волосы с ее лица и смотрю, как она прикусывает губу и тужится, в то время, как я в уме прошу себя держаться и не позволить, чтобы впервые моя дочь увидела меня, когда я буду темным.

Кажется, будто проходит вечность к тому времени, когда Брук делает вздох и откидывается на спину, мгновенно расслабляясь, когда я вижу, как доктор держит извивающего мокрого розового ребенка.