Слегка приподняв ее подбородок, я посмотрел ей в лицо, улыбаясь.

— Твое желание, — прошептал я, целуя ее губы, — мой закон.

ПРОШЛОЕ

ФИНИКС

В новом сезоне мы переезжаем с места на место, и, пока мы с Питом регистрируемся в гостинице Финикса, что-то привлекает мое внимание настолько, что волосы встают дыбом. Я разворачиваюсь, и вижу Брук в другом конце холла, она возбужденно спорит с Райли, который отвечает ей с тем же запалом.

— Эй, — я в пять шагов подхожу к ним, немедленно хватая Райли за воротник. — Какого хрена ты творишь? — спрашиваю я требовательно.

Нахмурившись, он высвобождается и указывает на Брук, которая сердито смотрит на него в ответ.

— Я тут пытался объяснить Брук, что, когда она ушла, нам было не до веселья.

Я не знаю, о чем говорит Райли, но знаю, что мне не нравится выражение на лице Брук. Мне не нравится, что уголки ее губ опущены, и я довожу это до сведения этого придурка.

— Хватит. Ты понял? — я сердито толкаю пальцем ему в грудь, пока он не отодвигается. — Ты понял? — требую я ответа.

— Да, я понял, — ворчит он.

Хорошо. Положив руку на спину Брук, я веду ее к лифту, а затем в наш номер.

Мы заходим внутрь, и она сразу идет к окну, а я посматриваю на ее маленькую круглую попку. Эта попка — моя.

— Тебе нравится номер, маленькая петарда? — я обнимаю ее, прижимаясь к ее телу. — Хочешь выйти на пробежку, когда стемнеет?

Я касаюсь губами ее шеи, когда она оборачивается ко мне.

— Ты трахал других женщин?

В ее взгляде мелькает незнакомая печаль, а я пялюсь на нее в ответ, словно чертов идиот, не понимая, какого хрена происходит.

— Я осознаю, что у меня нет права спрашивать тебя, — она смотрит на меня, а я смотрю на нее. — Мы расстались, верно? Все было кончено. Но... ты это делал?

До меня доходит, что она ревнует.

Моя маленькая петарда. Ревнует.

Меня.

— Тебя это волнует? — спрашиваю я, усмехаясь, когда мою грудь переполняют все это дерьмо, которое я чувствую только с ней. — Тебя волнует, спал ли я с кем-то?

Она хватает подушку с дивана, с силой швыряя ее мне в грудь, ее глаза вспыхивают.

— А сам как думаешь, чертов придурок?

Схватив подушку, я отбрасываю ее в сторону, довольно улыбаясь.

— Расскажи мне, насколько сильно это тебя волнует, — говорю я хрипло, уворачиваясь от еще одной подушки. Люблю ее раскрасневшиеся красивые щечки.

— Ответь мне! — кричит она.

— Зачем? — требую я. Она отступает, но я следую за ней. — Ты бросила меня, маленькая петарда. Ты оставила меня с миленьким письмом, в котором очень любезно говорилось, чтобы я пошел на хрен и жил своей жизнью.

— Нет! Я оставила тебя с письмом, в котором говорилось, что я люблю тебя! То, что ты не говорил мне, пока я не вернулась к тебе, умоляя сказать это.

— Ты чертовски милая, когда такая. Иди сюда, — я притягиваю ее в свои объятия, но она вырывается.

— Ремингтон. Ты смеешься надо мной! — кричит она жалобно.

— Я сказал, иди сюда, — говорю я, притягивая ее ближе, и я подыхаю от желания зацеловать ее до потери сознания.

— Реми, ответь мне! Прошу, скажи, что ты сделал? — умоляет она из-за ревности, выворачиваясь из моих объятий, пока смотрит на меня снизу вверх. Клянусь, я могу весь день смотреть в ее глаза, весь день смотреть на ее лицо.

Прижимая ее к стене, я касаюсь её лбом и смотрю ей в глаза.

— Мне нравится, что ты ревнуешь. Это потому, что ты меня любишь? Ты чувствуешь себя собственницей по отношению ко мне?

— Отпусти, — она выдыхает, злясь, ерзая между мной и стеной.

Боже, она такая милая. Обхватив ладонями ее щечки, я говорю ей: "Я — да. Я чувствую себя настоящим собственником по отношению к тебе. Ты моя. Я тебя не отпущу.

— Ты отвергал меня, — выкрикивает она сердито, ее глаза горят от ярости. — Месяцами. Я умирала от желания быть с тобой. Я с ума сходила. Я... кончила... как чертова неудачница! На твоей чертовой ноге! Ты не касался меня, пока я... сгорала, желая тебя. Да у тебя сила воли сильнее, чем у Зевса! Но с первой же женщиной, которую привели к твоим дверям... в тоже мгновение, как я ушла, с первой же шлюхой, которую тебе привели...

— Что бы ты сделала, будь ты здесь? Остановила это? — шепчу я, дразня ее, и изо всех сил стараюсь не вспоминать, что чувствовал, когда она, черт побери, ОСТАВИЛА МЕНЯ!

— Да! — кричит она.

— Но где же ты была? — требую я ответа, моя кровь начинает закипать.

— Где ты была, Брук? — требуя я. Положив ладонь ей на шею, я глажу пульсирующую вену большим пальцем, всматриваясь ей в глаза.

— Я была сломлена, — шепчет она. — Ты сломал меня.

— Нет. Это ты. Твое письмо. Сломало меня, — наблюдая за ней, я провожу пальцем по ее горлу и челюсти, не отводя глаза, когда касаюсь ее розового рта, единственного ротика, который я хочу. — Разве имеет значение, что мне пришлось перецеловать тысячу ртов, чтобы забыть этот?