— Говорите, — Разумов слегка улыбнулся.

— Разрешите показать…

Опанас, услышав эти слова, хотел было крикнуть:

— Стой, глупый, бестолковый мальчишка! Но было поздно.

— Ну что ж, показывай, — распорядился лейтенант.

Джигангир взял затвор из рук растерянного Мокшанова и присел с ним рядом. Но тотчас вскочил, вспомнив, что без разрешения садиться нельзя.

— Разрешите сесть, товарищ лейтенант.

— Садитесь. — Разумов опять усмехнулся.

— Вот, дядя… нет, товарищ красноармеец Мокшанов… вот так разбирают затвор.

Весь вагон ответил дружным взрывом смеха. Но Опанасу было не до этого. Он дергал кончики усов, предчувствуя, что его ученик в присутствии командира сядет в калошу. Но нет, Джигангир не растерялся. Не обращая внимания на смех солдат, он продолжал:

— Затвор берете в левую руку, правой тянете курок к себе и отводите налево. Вот так…

Джигангир показал, как надо поворачивать курок, отделил соединительную планку от боевой личинки. Проворно разобрал и остальные части затвора.

— Собирать надо в обратном порядке, — сказал Джигангир, подражая настоящему командиру. — Сначала на ударник надеваем боевую пружину, затем…

Разумов, выходя из вагона, подозвал Грая:

— Это вы его натренировали?

— Никак нет!

— Где же он научился?

— Видно, на заставе, товарищ лейтенант.

Разумов приказал на вечерней поверке перед всем взводом объявить парню благодарность.

Так проходили дни. Эшелон через Ярославль и Вологду стремительно двигался на север. Когда они добрались до Карелии, там уже стояли жестокие морозы и кругом лежали глубокие снега. Чуть шагнешь в сторону от протоптанной тропинки, обязательно провалишься по пояс в снег. Уметь ходить на лыжах в таких условиях просто необходимо. Но в подразделении было много южан и пожилых людей, совсем не умевших ходить на лыжах. А Джигангир рос на Казанке и любил лыжи с детства. Опанас, когда ему говорили, что лыжник он неважный, отшучивался, как Балда из пушкинской сказки:

— Где уж вам тягаться со мною. Обгоните сперва моего брата. — А Джигангир действительно не ходил, а летал на лыжах.

Прошло два года, и Джигангир заметно возмужал. Голос у него больше не ломался. Окрепла грудь. Он раздался в плечах, на верхней губе появился юношеский пушок. К тому времени он вышел из-под опеки старшины и стал связным командира батальона капитана Иванова. Поэтому его в роте стали звать «капитан-карапузик». Первые два-три месяца Джигангир гордился своим прозвищем, но потом оно стало казаться ему уже обидным.

— Дяденька, — обратился Джигангир однажды к Опанасу Граю. — Возьмите меня к себе. Не хочу быть посыльным, хочу настоящему делу учиться.

Опанаса глубоко тронуло, что Джигангир о своем желании рассказал прежде всего ему. По правде говоря, и Опанасу не нравилось, что Джигангир посыльный. Он давно мечтал взять парня к себе и научить трудному искусству минера.

Опанас покряхтел и ответил:

— Подрасти еще немного, браток. Сил наберись. Минер должен быть крепким.

— Дядя Опанас, разве я не крепкий? А ну, давайте померяемся силой. Сами увидите.

Не успел Грай ответить, как Джигангир крепко вцепился в его ремень и закрутился волчком. Не то в шутку, не то всерьез старшина беспомощно повалился на мох, и пилотка его отлетела далеко в сторону.

Солдаты, из-за деревьев наблюдавшие за поединком, огласили лес шутками и смехом:

— Ого! Малый самого Илью Муромца поборол!

— Эй, товарищ старшина! Целы ли ребра? Не позвать ли санитара?

Добродушный Опанас не огорчился, а только посмеялся со всеми вместе.

— Ах, бесенок, — ворчал он, приглаживая усы. — На своих руку поднимать вздумал? Стой-стой, я сейчас тебя взгрею.

А Джигангир настаивал:

— Ну что? Крепкий? Гожусь в минеры?

Опанас дал обещание поговорить с командиром, и снова судьба только что оперившегося орленка зависела от Разумова.

Джигангира перевели в роту минеров. Спустя короткое время он уже принял участие в двух очередных операциях. Во время третьей вылазки, в ночной схватке, Джигангира ранило. Напрягая силы, он дополз до землянки и швырнул в дымовую трубу на крыше противотанковую гранату; находившиеся в землянке белофинны были уничтожены. За это Джигангира представили к медали «За отвагу».

В госпитале он пролежал около двух месяцев. Однажды иа лесной тропе Опанас заметил возвращавшегося Джигангира и, отставив в сторону котелок с кашей, радостно побежал навстречу.

— Братишка! Джигангир! Здорово! — Опанас сгреб его в объятия, целуя и лаская, как ребенка. Вопросам, казалось, не будет конца.

— Как нога? Залечили?

— Залечили.

— Совсем зажила?

— Совсем…

— По нас соскучился?

— Соскучился…

Опанас заметил в Джигангире большие перемены. Былого ребячества не было и в помине. Он теперь держал себя со всеми наравне, стал сдержанным, говорил неторопливо, но глаза по-прежнему озорные.