Аля в несчастный случай и роковое стечение обстоятельств не верила, а во что верила, и сама не знала. Да, этой ночью Тимур выпил много, но он умел пить, не пьянея. И плавал он хорошо. Странно все и страшно...

Их отпустили в седьмом часу утра, когда разбитый милицейский «уазик», постанывая и погромыхивая, увез тело Тимура в город. Гришаев с Николаем и Толиком остались на берегу, о чем-то спорили, что-то жарко обсуждали. Ивановы и Егор ушли сразу, как только следователь позволил уйти. А Аля вот стояла, не знала, что делать. Кажется, озеро освободило ее от мужа-садиста. Кажется, живи и радуйся. Не нужно больше бояться, и плетка-семихвостка больше по ее шкуре не заплачет, и роз больше никто не станет у нее на животе вырезать, а оно жутко – до озноба, до дрожи в коленках, до кровавого тумана перед глазами. И озеро ее не отпускает, лижет ноги, что-то шепчет едва различимое, ластится...

Сумасшествие... или стресс. Просто нужно отдохнуть, поспать хоть немножко, попробовать забыться.

Взбираться в гору было тяжело, словно всю прошлую ночь Аля разгружала вагоны, а вверху, у старой липы, ее уже ждал товарищ Федор.

– Хозяйка, – голос у него был одновременно испуганный и радостный. – Он умер, правда? Тот нехороший человек, он больше не будет вас обижать?

– Не будет, – разговаривать с товарищем Федором не хотелось, а хотелось поскорее с головой забраться под одеяло. – А что ты тут делаешь в такую рань? Ты же домой ушел.

– Ушел, – он моргнул. – Баба Агафья долго на меня ругалась, говорила, что я больше не должен в поместье ходить и с вами видеться тоже больше не должен. А как же я без поместья и... – он опять засмущался. – И без вас, а? Я, наверное, из дому ночью сбег.

– Наверное?

– Не помню. У меня с головой что-то, я же скаженный. Помню, что хотел сбечь, а потом ничего не помню, – он пожал худыми плечами, поправил портупею. – А теперь вот снова помню: как машины из города приехали, как плохого человека из воды доставали. Это он его к себе забрал, – товарищ Федор перешел на шепот, – чтобы вас больше не обижал. Он вас любит, а тех, кто вас обидеть хочет, к себе забирает.

– Кто – он? – Але и без того было нехорошо, а теперь стало и вовсе муторно.

– Он, – товарищ Федор кивнул в сторону озера. – Баба Агафья говорит, что послезавтра он совсем-совсем проснется и тогда вас с собой заберет, потому что у вас его печать и вообще, вы красивая, как невеста. А ему невеста нужна новая, потому что уговор с Настасьей уже заканчивается.

Аля тяжело вздохнула, смахнула с мятого рукава Федоровой гимнастерки прилипшую былинку, сказала:

– Товарищ Федор, шел бы ты домой, отдохнул бы. Я вот тоже устала очень, спать хочу. Не надо больше про Василиска, хорошо?

– Хорошо, – он отступил на шаг, уступая ей дорогу. – Только я за вами все равно присматривать буду. Должен же вас кто-то защищать.

Товарищ Федор еще долго смотрел ей вслед, Аля кожей чувствовала его внимательный васильковый взгляд. Рыцарь... бестолковый, наивный, добрый. Повезло ей с защитником...

В комнате было пусто и гулко. Аля задвинула дорожную сумку Тимура поглубже в шкаф, не раздеваясь, рухнула в постель. Сны ей снились вязкие и мутные, как предрассветный туман. Кажется, ей снилось Мертвое озеро и колокольный звон, кажется, товарищ Федор, а еще Тимур и Гришаев. Все они от нее чего-то хотели, что-то говорили одновременно, а она ничего не могла разобрать, потому что колокольный звон все заглушал. Она проснулась резко, точно вынырнула на поверхность из своего туманно-колокольного сна, и тут же зажмурилась от яркого солнца и головной боли. Роза на животе пожухла, на неровных лепестках запеклись капельки крови. Надо в душ, смыть поскорее эту кровавую росу и липкий пот заодно.

После душа и таблетки аспирина стало немного легче. Мысли больше не причиняли смертельных страданий, не бились о черепную коробку, как мухи о стекло. А умытая роза на розу больше совсем не походила, лишь напоминала о себе время от времени глухой болью, когда ткань футболки случайно касалась кожи. Ей бы переодеться во что-нибудь более легкое, шелковое, но сил нет. Силы, несмотря на сон, а может, из-за сна совсем закончились. И ведь еще какое-то дело она не сделала, собиралась и забыла. Вспомнить бы только, что именно.

Аля вспомнила, правда, не сразу. Посидела на кровати, вышла на балкон, заглянула в окно гришаевской комнаты. Комната была пуста, кровать застелена с армейской аккуратностью, точно на ней и не спали вовсе. А может, и не спали. С Гришаева станется, он вообще странный и непонятный. Вроде и помогает ей, но как-то с неохотой, словно из-под палки. А не нужно ей больше помогать! Теперь, когда Тимура больше нет, она в помощи не нуждается. Дождаться бы разрешения следователя, да уехать подальше от этих гиблых мест с их жуткими легендами и загадками.

Загадки! Вот о чем она пыталась вспомнить. Загадки, аквалангист, старинный крест. Может, показать крест Гришаеву, да рассказать ему все, что она видела на озере? Или не Гришаеву рассказать, а сразу следователю? И если деда отравили, то теперь уж точно убийца среди гостей. Никто другой не смог бы подсыпать ему яду. А как подсыпал? Когда? Тоже сплошные загадки. Ладно, сначала крест.

Крест пропал, и вещи в сумке, на дне которой Аля его прятала, лежали в беспорядке, не так, как она их складывала. Это что же получается? Получается, что тот человек, аквалангист, приходил к ней в комнату и крест забрал? А когда забрал? Да когда угодно! Отведенных Гришаевым тридцати секунд хватило на то, чтобы одеться, но не хватило на то, чтобы закрыть дверь на замок. А ночью тут такое творилось, любой мог зайти в комнату и устроить обыск. Может, не дожидаться разрешения следователя, а уехать прямо сегодня? От греха подальше? Да, так она и сделает, хватит с нее приключений! Рейсовый автобус до райцентра будет через два часа, как раз есть время, чтобы собраться.