Ну, в том что закулисная политика, замешенная на деньгах, нефти и крови, была всегда делом в принципе грязным, никто уже давно не сомневается. Как ясны теперь и истинные причины этой кровавой драмы на Кавказе. Но Турецкого в данном случае чрезвычайно интересовала тогдашняя позиция генерала Орлова. Не мог же он не понимать, на что его толкают, предварительно обласкав в кремлевских коридорах? Но если это в самом деле так, иначе говоря, если он знал, какую судьбу ему уготовили, и тем не менее принял навязанные ему условия игры, значит, он был уверен в своих силах? Ну, скажем, в определенном бахвальстве, весьма характерном для всех без исключения генералов, его, пожалуй, обвинять нелепо — да это, кстати, и не из самых худших качеств людей военных вообще. Обычное явление. Или он действительно увидел тогда возможность переломить общественное сознание, а нет, так силой заставить, в конце концов! Почему бы и нет?..

И вот тут, словно подсказывая окончательное решение, вдова заметила, не акцентируя, впрочем, внимания на своих словах:

— Он всего по совести добивался… И в Москве тогда, возле Белого дома… И на юге, в Молдавии… И в Чечне после… И теперь вот, в Сибири… А они словно не слышали и продолжали вешать на него… О господи, чего только не вешали, кто знает!..

— Анна Васильевна, — тактично напомнил о своем присутствии Турецкий, поскольку ему показалось, будто она забыла о посторонних и рассуждает больше сама с собой, полагая, видимо, что известное ей должно быть также известно и всем остальным, значит, чего и объяснять-то? — Вы ведь всегда были рядом с ним… А то, что мы знаем о генерале, это же такая малость, да и та — на поверхности. В газетах, в телевизоре, в сплетнях. Я понимаю, сейчас вам не до меня, не до моих вопросов, вообще не до посторонних. Но дело в том, что мне необходимо составить об Алексее Александровиче ясную картину. Увидеть его не в рассказах болтунов, а в действии, понять его логику, оценить его проблемы и возможности их решения. Гибель его вовсе не представляется мне нелепым стечением разного рода обстоятельств, которые и привели к трагическому исходу. И, между прочим, я не одинок в этом убеждении. Вы сами слышали вчера мнение президента о том, что в трагической цепи случайностей иногда не без успеха маскируются некие закономерности, которые и оказывает в конечном счете в определенный момент вполне определенное влияние на то или иное событие. Я не цитирую, вы понимаете. Но сказано-то было именно в этом смысле, так мне помнится. А президент у нас по роду своей прошлой профессии превосходно знает, что такое мимикрия и с чем ее едят. И потому я полагаю, что данное им мне задание провести расследование не основано на чьих-то шатких предположениях либо необоснованных догадках. Вот и давайте станем из этого исходить. Я, простите, не беру вас за горло, ничего сейчас не требую, но ваши советы и консультации по самым разным вопросам мне скоро понадобятся. Скажите, как мы можем договориться о такой взаимной помощи?

— Вы знаете, Александр Борисович, я отчасти даже и рада, простите за такое слово, что Алешу похоронили здесь, в Москве. И теперь меня ничто не связывает больше с Сибирью… Я не хочу там жить!

Ну да, она все еще думала о своих проблемах.

— Что там не устраивало? Условия? Климат? Люди?

— Все вместе. Я теперь это поняла. Вот и ребята учатся и работают здесь… Но мне придется туда ехать. Вещи какие-то… А вы тоже собираетесь… в те края?

Видно, сперва хотела по привычке сказать «к нам», но вовремя вспомнила, о чем сама только что говорила.

— Да, мне обязательно надо там побывать, поговорить с людьми, полететь на место события. Посетить всех тех, кто остались в живых.

— Ну вот и давайте потом, когда с ними поговорите, встретимся. Может быть, и я вам сумею подсказать что-нибудь важное, не знаю… Мне еще самой нужно что-то осмыслить. Да вот и Игорь Иосифович, — она взглянула на молчаливо присутствовавшего при их разговоре Реймана, — может что-нибудь вспомнить.

— Мы договорились, — кивнул Турецкий, — что Игорь Иосифович пожертвует ради общего дела несколькими днями и не откажет в помощи следствию. Тогда я, пожалуй, не буду больше действовать вам на нервы своими неуклюжими расспросами, а нашу встречу мы перенесем на самые ближайшие дни там, в Сибири, да? Я позвоню?

Она кивнула. Александр Борисович поднялся. Встал и Рейман, возможно, чтобы проводить его. Турецкий внимательно посмотрел на него, потом перевел взгляд на Анну Васильевну и задумчиво, будто размышляя, сказал негромко:

— Значит, вы предполагаете… или даже уверены… что все дело в совести. Я верно понял?

Женщина подняла на него взгляд, помолчала и снова молча кивнула.

— Что ж, — вздохнул Александр Борисович, — это серьезный аргумент… — Он склонил голову, прощаясь, вышел в прихожую и обернулся к провожавшему его Рейману: — А вам так не кажется, Игорь Иосифович?

— И вы полагаете, что уже за одно это человека… можно?.. — Рейман не договорил, но почти незаметная скептическая усмешка, скользнувшая по его губам, указала, что для него такая постановка вопроса как раз никаким аргументом не является.

В конце концов, каждый понимает слово «совесть» по-своему. Кто-то исключительно по-домашнему: вот не делает человек лично мне подлостей, значит, совестливый, и на том ему спасибо. А у другого оно ассоциируется с государственной деятельностью, к примеру. Но там совершенно другие соотношения — желания, скажем, и жесткой реальности. Еще хуже, если речь о целесообразности. Где уж место совести! Она ведь в основе своей нецелесообразна. По нынешним временам. И меркам…

Турецкий оделся, обернулся к полковнику, который вроде бы придирчиво его оглядывал, словно их разговор не закончился и он хотел напоследок сказать еще что-то важное для себя.

— Вы считаете понятия «совесть» и «политика» близкими по своему значению? — спросил наконец Рейман.

— Не считал, не считаю и не имею оснований так считать в будущем.

— Видимо, поэтому и пример с генералом Орловым на обобщение у нас с вами не тянет, верно?

— Согласен. Но бессовестные живут гораздо легче, не правда ли? И, главное, дольше. А значит, у нас уже имеются основания задуматься. Я не прав?

— Ишь как повернули! — без улыбки хмыкнул Рейман. — А я, собственно, и не возражаю. Если только не углубляться в философские диспуты, а посмотреть на вещи максимально реально. Нет, не примитивно, вроде того как, скажем, кто-то наобещал кому-то, естественно, не сделал, вот на нем крест и поставили. Кстати, именно в подобных ситуациях крайние аргументы более понятны.

— И много их случалось, аналогичных-то?

— Это — жизнь, Александр Борисович, следовательно, даже однозначные решения, вызванные неожиданным всплеском эмоций, могут иметь, как говорится, место. А генерал Орлов, вольно или невольно, постоянно оказывался на острие проблем. И от его решений зависело очень многое.