— А вот об этих сказать «были» нельзя, поскольку все они, кроме погибших в авиакатастрофе, живы. Извини за буквоедство.

— Делать тебе нечего… — пробурчал Меркулов. — Так налить, что ли?

— Сделай милость, закончи мысль, а уж потом… Ага?

— Вот же зануда! Итак, все сказанное мною, безотносительно к выводам всяких комиссий, может указывать на одно: было и есть в настоящее время немало людей, которые имели веские основания желать смерти неудобного губернатора. Как это они себе мыслили — другой вопрос. Не мне тебя учить, ты давно, как говорится, «сам с усам» и прекрасно знаешь, что если некая группа людей чего-то хочет, то энергия совокупных мыслей, по выражению отдельных ученых мужей, иной раз неожиданно как бы обретает материальную форму. Мистика, конечно, а если вдуматься… черт ее знает!..

— Я чувствую, что ты хочешь сказать, будто любые важные на данный момент мысли легко материализуются с помощью специально обученных людей? Это если без философии?

— Саня, ты ведь ждешь от меня чего-то конкретного? А зря. Хотя я почти уверен, что разгадка смерти генерала Орлова спрятана в его жизни. Других советов просто нет.

— Теперь я понимаю, почему ваш с генеральным выбор пал именно на меня, — скучным голосом замет тил Турецкий.

— А разве мы обсуждали эту тему?

— А я и смысла не вижу в таком обсуждении. Просто когда у вас с ним возникает перед глазами жирный вопросительный знак — неважно, сам по себе, или воздвигнутый более высоким начальством, — вы, чтобы зря не ломать себе головы, вызываете некоего Турецкого и впендюриваете ему идею, будто почетный выбор сделан самим господином президентом. Поди проверь!

Меркулов вдруг весело хмыкнул:

— Ты даже не представляешь себе, насколько ошибаешься. Хотя в принципе это значения не имеет. Нет, дорогой мой, причина, как мне думается, совсем в другом. Ладно уж, так и быть, скажу, ты только нос особо не задирай, не надо, отнесись как к должному… Не мне одному, ты знаешь, известно о том, что если некто, как ты выражаешься, Турецкий возьмется рыть колодец, то до воды он в любом случае Докопается. Стиль, понимаешь ли, таков. Опять же, и подходы соответствующие, инструменты необходимые, то, другое, умение там и так далее. Повторяю, не я один в курсе. И вот когда ты ознакомишься с делом о гибели Орлова, я думаю, тебя несколько озадачат слишком скороспелые и единодушные выводы таких разных комиссий — и местных и московских, мнения которых вообще и по любому аналогичному случаю совпадают чрезвычайно редко. Это когда каждое ведомство охотно ищет виновных у соседа, но уж никак не у себя. А тут прямо в одну дуду… И если мы теперь вернемся к тому, с чего я начал, то есть к особой специфике твоей профессиональной известности, сам по себе напрашивается и соответствующий резонанс. В предельно ясное дело по высшему указанию вступает тот, для кого никакие уголовные хитросплетения тайн за семью печатями не представляют. Какова должна последовать немедленная реакция? Я имею в виду тех, кто сплел интриги таким образом, что теперь любая ложь может быть выдана с легкостью необыкновенной за истину в последней инстанции? Это известие должно вызвать сперва легкую панику, а затем, возможно, и определенную волну. Что произойдет дальше, будет зависеть исключительно от тебя. От твоих способностей и решительности, коих тебе не занимать. Надеюсь, что и от своевременной помощи твоих друзей и коллег. Вот так, пожалуй, в общих чертах. Если не возражаешь…

— По правде говоря, возражаю, ибо не люблю, когда меня выставляют в качестве приманки. Да и роль вы мне отвели… это ж надо? Спугнуть! А если они не из пугливых, тогда что я собственной жене скажу? Кто о моей осиротевшей дочке позаботится? Президент? Или наш генеральный? Так на хрена козе баян?

— Но, Саня, ты не должен забывать, что в данном конкретном случае мы говорили о чисто внешней стороне. Об общей, так сказать, атмосфере, в которой будет протекать твоя деятельность. А твоего профессионализма у тебя ведь никто не отнимал. Как никто и не сомневается, что ты докопаешься. Если в самом деле будет что копать. А так — работа как работа.

— Ну спасибо, утешил…

— А я не для формального утешения, я всерьез. И искренно. Налить, что ли?

— Не-а, я теперь разочарованный. А в таком состоянии следует не пить, а размышлять над собственной никчемностью. Пойду, раз у тебя больше нет для меня ничего толкового. Во сколько начинают отмечать-то?

— В двенадцать — в Центральном доме армии. В четыре, кажется, на Новодевичке. Ну а потом снова в доме армии, по обычаю. Я слышал, что президент со свитой появится только на площади Свободы, а дальше все пойдет без него. Если ты имеешь в виду меня или генерального, то мы не поедем. Там из Минобороны будут, из Совета Федерации, Госдумы, Администрации президента, короче, народу хватит. Тебе советую быть в форме — на всякий случай и для активного привлечения внимания. Да чего я тебя учу? Ну тебя, иди с глаз…раз выпить не хочешь… А официальное указание от генерального получишь сегодня же.

Турецкий язвительно засмеялся и, сделав Косте ручкой, удалился с нарочита важным видом.

Клавдия Сергеевна, секретарша Меркулова, подозрительно посмотрела на него, даже носом потянула, но, не обнаружив и намека на запах алкоголя, озадачилась. Что это происходит с ее «любимым Сашенькой»? Так она позволяла себе называть Александра Борисовича в одиноких своих мечтах, да еще, пожалуй, в те редкие интимные встречи, коих всего и было-то раз-два и обчелся. Это когда «несносный молодой нахал», между прочим всего на год моложе ее, с неутомимой страстью и поразительной ловкостью демонстрировал ей целый набор любовных приемов и способов, уже при одном воспоминании о которых Клавдия невольно рделась от тайного стыда и наслаждения. Ох, до чего ж он потрясающий, прямо-таки неистовый какой-то нахалюга!

Подсевшая было на диету, Клавдия — женщина крупная, даже пышная и очень, кстати говоря, привлекательная именно сильными и эффектными своими формами — вдруг однажды, поймав на себе недоуменно вопросительный взгляд «Сашеньки», выходящего от начальства, поняла, что экспериментов с нее достаточно. И быстро набрала прежнюю форму. Чем в настоящий момент и гордилась, выставляя высокий бюст и принимая наивно соблазнительные позы в своем вращающемся кресле, но все-таки, что ни говори, пристойные в приемной заместителя генерального прокурора. Александр Борисович, зная, ради чего все делается, не мог не отреагировать соответствующим образом. Он вообще при каждом удобном случае так «ошкуривал» взглядом томительно млеющую перед ним Клавдию, что ее даже жалко порой было — нельзя же без конца мучить «девушку», надо иногда и позволять себе проделывать с ней некоторые шалости;.

Один из таких случаев был памятен обоим. Произошел он лет пять назад, если не больше. Как-то зимним, кажется, вечером задержались они по каким-то причинам допоздна, когда в здании уже никого, кроме них двоих, не осталось. Вот и решилась Клавдия Сергеевна зайти к Александру Борисовичу, только что вернувшемуся тогда из заграничной командировки, чтобы поблагодарить за привезенные ей подарки, ну и просто сказать теплые слова, которыми была всегда богата ее нежная и одинокая душа. Зашла, ни о чем таком не думая, но, видно, в них обоих уже скопилась какая-то непонятная внутренняя энергия, которая требовала немедленного выхода. Она как-то не совсем к месту произнесла что-то про любовь, он тут же оценил по-своему, короче, Клавдия и ахнуть не успела, как он решительно опрокинул ее на свой огромный письменный стол, заваленный папками с уголовными делами, и… только большие белые ноги ее взметнулись над его головой. Клавдия полностью потеряла ощущение реальности, попав в стремительный и мощный водоворот, из которого ее безвольное уже потом тело спасли его же сильные руки, заботливо помогавшие ей обрести наконец устойчивость. Потому что ноги ну совсем не держали. И все это было настолько невероятно, что показалось вспышкой безумства в замутненном сознании. Однако пришлось заняться и своей одеждой, испытывая при этом не то чтобы унижение, а непонятный и почему-то изумительно сладостный стыд. Вот словно кошмар, к которому тебя безумно влечет возбужденное воображение. Господи, как же она его сразу возненавидела… ровно на пять минут. А может, и еще меньше, поскольку чувство стыда перед мужчиной, сотворившим с ней нечто прямо-таки невообразимое, вмиг исчезло, едва она убежала к себе, где вдруг и осознала, что он спонтанно совершил именно то, о чем она, может быть, всю жизнь и мечтала, боясь и вздрагивая в оторопи… Ну о чем после этого еще рассуждать?! В общем, влипла, будто муха в мед. И как она бешено его потом хотела, как мучительно растворялась в его чудовищных объятиях, а, его все не было. И смешивались злость и отчаянье, стыд и наивная ее храбрость, желание и отвращение… до той минуты, когда он, неожиданно навестив ее дома, принялся вытворять с нею то же самое, что тогда, в собственном кабинете, правда, надо отдать ему должное, теперь в более деликатной форме. Хотя… как еще посмотреть!.. Вот ведь и она прежде даже не подозревала в себе этаких зверских начал. А что говорить о нем, грубо говоря, дорвавшемся до голодной бабы! Причем как! Ох, фантазер…