Турецкий достал из кармана миниатюрный японский диктофон и показал его хозяину. Сказал, что так проще беседовать, не надо отвлекаться, а потом все будет расшифровано и подшито к делу. Кузьма Семенович получит возможность прочитать свои показания и подписать их. Исправить даже, если что-то ему покажется не так. Тот согласился. О чем они оба тотчас же и наговорили в диктофон, предваряя беседу.

Несмотря на то что ничего особо значительного Александр Борисович от этого «свидетеля» не ждал, рассказ Курашова о своей судьбе некоторый интерес все-таки представлял, но, скорее, в чисто психологическом ключе. Как бы для большего понимания именно психологии военного человека.

Вот он всю жизнь думал только об армии, отдал ей лучшие молодые годы, даже достиг кое-чего к тридцати годам — стал командиром роты в прославленной Тульской воздушно-десантной дивизии. Обожал и службу, и своего начальника. А потом все сразу ухнуло… коту под хвост!

— Я их всех теперь, — говорил он веско и неторопливо, глядя почему-то не в глаза Турецкому, а исключительно на пластиковую коробочку магнитофона, — на дух не выношу… Выпизд… из армии, а за что?! А ни за что! И без ничего! Не угодили им, а?! Сами-то все устроились, нахватали… А нас продали. Предали…

Ну вот, знакомая песня…

— А этот, бывший, мля, полковник, звонит на трубу: надо, говорит, защищать батю! Ну, как у нас по понятиям принято… Забыть, мол, старые разборки, обиды. Ты, спрашивает, готов? Ну я и отвечаю: давай. А сам думаю: я вам покажу, сукам, нашу правду. Мы чего тогда делали? Мы приказ командира выполняли — это наш воинский долг, от которого никто освободить не может. Сказано — стоять, мы стояли. Сказано — в казармы, выполняем. А если ты такой умный, что за всех решаешь один, тогда уж и тут стой до конца. Тебя, считаешь, подставили — это твоя забота. Но ты не имеешь морального права подставлять подчиненных, солдат и офицеров. Ты за них перед Господом Богом в ответе!

— Но я слышал, да и говорили мне многие, в том числе те, кто с ним в разное время служили, что Алексей Александрович никогда не сдавал своих подчиненных, и всю ответственность за любые дела всегда брал на себя. Разве не так? Вы извините, мне просто очень любопытно прояснить и такую точку зрения.

— Не знаю, а чего не знаю, не люблю обсуждать. Может, потом, в Молдавии, он и поступал по чести, но здесь мы этого не видели. А когда он вообще Чечню на волю отпустил, то уж… не, тут никакими словами не оправдаешь. Сука, он и есть сука. А тот момент, что его вполне могли и свои замочить, ну, взорвать к едреной матери ту «вертушку», про что в ящике показывали, — Курашов небрежно кивнул на новенький телевизор «Сони» с большим экраном, — считаю вполне реальным. Какой у них закон? Сами давно по понятиям живут… Вон, у нас, кажется, уж на что тихая контора, так даже и здесь такие разборки бывают, что никакое кино не придумает…

— А сколько ж вам лет, Кузьма Семенович?

— Скоро полтинник разменяю… А как выкинули меня, сразу полностью не у дел оказался. Ладно — сам, а семью куда девать? Армия — это понять надо!.. Но ничего, понемногу устроился. На новых помещиков пашу, и свое есть. Иногда думаю: а может, и хорошо, что выгнали? Зато себе хозяин. Но обидно бывает, не объяснить…

— А Реймана вы давно знаете?

— Да знал, — неохотно как-то ответил Курашов. — Он — башка, все при штабе старался. Нация у них такая… — Кузьма Семенович с многозначительной усмешкой посмотрел в глаза Турецкому и подмигнул ему: мол, мы-то с вами хорошо понимаем, что к чему.

Оно-то, быть может, и неплохо было бы все понять, да только в данный момент Александр Борисович никак не мог объяснить себе, с какой целью, по сути, привез его сюда Игорь Иосифович. А что определенная цель была — это ясно. Привез, чтобы получить этакую оплеуху? Вряд ли. Демарш был неожиданным и для него, это Турецкий заметил. Но разговор тем не менее можно было заканчивать. Ничего нового, никакого откровения здесь не случилось.

А странно все-таки получается. Вот здоровый мужик. Почти ровесник ему, Турецкому. Ну сломалась у него судьба в какой-то момент. Но ведь не смертельно же! Дом вполне приличный. С видимым достатком живет. Дело свое есть. Обут-одет, поди, и семья не нищенствует. А все прошлая обида гложет… Ну кем бы он был сегодня, продолжая свою службу? За двенадцать лет мог бы до генерала дослужиться? Такой — вряд ли. Значит, так бы и жил в каком-нибудь гарнизоне, мечтая о собственной квартире да о сносной зарплате. Ему бы судьбу благодарить, а он недоволен. Он продолжает ненавидеть тех, кто ему — он в этом твердо уверен! — жизнь навсегда поломал…

Простились. Турецкий забрал диктофон и вышел. Хозяин махнул рукой от порога, а на улицу не пошел, не хотел, значит, с Рейманом прощаться. Его дело.

Игорь Иосифович сидел в машине и слушал музыку. Посмотрел с улыбкой на Турецкого, спросил:

— Ну как он?

— Слушайте, я ничего не понимаю. Вам-то, извините, на хрена все это было? Какая польза делу?

— А вам бы все только о пользе? — хмыкнул Рейман. — Погодите, вот в. Сибири окажетесь — и не такое услышите.

— Вероятно, так, даже и не пытаюсь спорить, но вернемся к делу: Ему-то весь этот, извините, базар был зачем?

— Мне показалось, что это нужнее именно вам… — Рейман пожал плечами и полез за новой сигаретой. — Генерал поступал так, как считал нужным для себя. Вероятно, имея в виду, а точнее, опираясь также и на совесть, о которой обмолвилась Анечка. Но далеко не все живут подобным образом. А здесь? Я не знаю, о чем у вас шла речь, но догадываюсь — что-нибудь из области философии «кулубники». Помните такого отставного персонажа в фильме «Берегись автомобиля»? В носовом платочке с узелками на голове. И галифе с тапочками на босу ногу. Ну что-то в этом смысле. Короче говоря, если ты генерал, вот тогда у тебя жизнь, а у майора только служба… Между прочим, сколько помню, Алексей Александрович вообще как-то старался не употреблять этого слова — жизнь. Она для него всю жизнь, извините за тавтологию, была исключительно службой. В том-то и разница. В понимании сути, я имею в виду…