Последняя, крайняя ниша оказалась пуста.

— Тетя Тень, ты его знаешь? — спросила догадливая Рики.

— Я точно где-то видел этого парня... — почесал затылок Мериан, с напряжением всматриваясь в изображение. — Я помню, что встречал его, этого подлого гада. Но забыл, где...

Гортензия кивнула. Но не стала напоминать, что они столкнулись на кухне в ночь, когда сгорел их дом. Мериан всё равно ничего не вспомнит, он тогда был слишком взбудоражен, чтобы кого-то заметить...

— Пойдемте, пора уходить отсюда, — произнесла Гортензия. Она увидела достаточно.

Но в большом зале ожидало еще одно потрясение.

Перед огромным зевом давно погасшего камина стояло единственное, похоже, на всю крепость кресло — точно сошедшее с росписей галереи. Высокая спинка загораживала сидящего в нем...

Сделав остальным знак не подходить, Гортензия осторожно приблизилась к креслу. Сердце часто и тревожно билось... Неужели это и есть легендарный некромант?..

В кресле сидел мертвец — высохший и почерневший. От тела остались лишь кости, обтянутые обугленным пергаментом кожи, разлезшейся на клочки. Остатки истрепленной в тлен одежды опалены огнем. Седые длинные волосы паутиной ниспадали с облезшего черепа.

— Это была та самая дама с картин! — выдохнула Рики. Драконесса разумеется не могла усмирить свое любопытство, подобралась по пятам за ведьмой.

От ее слов, от легкого дуновения воздуха чуть шевельнулась седая прядь. И тотчас мертвец обратился в прах — мелкой пылью осыпались иссохшиеся останки. Пыль с шорохом осела на кресле, струйками потекла с сидения на пол.

— Ой, я нечаянно! — прошептала драконесса, брезгливо отступая назад.

Они поспешно покинули Верлис, в молчании. Никому не хотелось задерживаться здесь хоть на лишнюю минуту, и без того мрачная угрюмость этих стен стала казаться невыносимой.

Но несмотря на увиденное, Фредерика не забыла и о приглянувшейся вещице. На конце моста, пропустив вперед себя ведьму и Мериана, драконесса быстро нагнулась и выдернула из-под крайних бревен драгоценную шпильку.

В то же мгновение раздался оглушительный треск. Фредерика отпрыгнула назад, пугливо спряталась за спинами Мериана и ведьмы. Те обернулись и застыли, завороженные впечатляющим зрелищем: каменные столбы моста и две башенки-опоры заваливались в расщелину пропасти, сползая по отвесным скалам. Цепи порвались на обрывки, звенья лопнули с режущим слух звоном. Бревна настила распались веером, на секунду провиснув над пропастью — сорвались вниз. Следом обрушились башенки и столбы. Земля под ногами вздрогнула от донесшихся со дна ущелья ударов. Крепостные стены сложились, завалив проход к воротам. Надвратные башни повалились одна на другую, столкнувшись, рассыпались на каменные блоки...

Гортензия не без сожаления смотрела, как южная угловая башня крепости оседает вниз, загромождая осколками внутренний двор. Галерея фресок, как и ее владелица, отныне была погребена безвозвратно. Больше никто не сможет проникнуть в крепость и нарушить покой усопшей.

Лишь главная, могучая башня, опираясь на скалу, пусть и пострадала, но всё же осталась стоять, неприступная как никогда ранее.

С приходом весны и тепла пробудилась не только природа. Казалось, под лучами яркого солнца очнулось от зимнего оцепенения всё королевство, жизнь потекла быстрее, как соки в расцветающих деревьях.

Как и предрекала герцогиня, с окончанием зимы наконец-то завершилась и долгая осада — и маршал Эбер в сопровождении знатных рыцарей вернулся в столицу гордым победителем. Прибытие остального войска с обозами и военными трофеями, двигавшегося куда медленнее всадников, ожидалось еще не скоро. Военачальник не оставил бы своих солдат, если б не дело исключительной важности — он спешил успеть к весеннему королевскому турниру, на котором должно состояться посвящение в рыцари его единственного сына.

Горожане встречали маршала с ликованием, устроив на площадях праздничные гуляния в честь победоносного возвращения. (Толпы на улицах были на удивление многолюдны — что было даже неожиданно, учитывая, сколько горожан покинули родные дома из-за бесчинств некроманта.)

В отличие от народа, герцогиня приветствовала супруга весьма сдержанно, если не сказать холодно. Но Леопольд Эбер давно привык к подобному обращению. Расцеловав поморщившуюся жену, обняв почтительно молчаливого сына, маршал лишь принял ванну, переночевал в супружеской постели — а на следующее утро отбыл с докладом к королю. Визит затянулся на сутки, ибо его величество и герцог были старинными приятелями, а в прошлом — боевыми соратниками, плечом к плечу сражались и завоевывали новые земли, объединяя под один стяг разрозненные княжества, графства, поместья...

Отсутствие мужа герцогиню вполне устраивало. Она уже который день прибывала в большей чем обычно раздражительности — из-за досадного опоздания особого гостя. Гость этот был настолько для нее важен, что, когда слуга наконец-то доложил о прибытии экипажа, она немедленно покинула постель и спустилась встречать его лично, хоть время было позднее, далеко за полночь.

Гость оказался немолодым грузным мужчиной в строгом монашеском одеянии. Его одутловатое лицо и небольшие, глубоко посаженные глаза под белесыми бровями хранили выражение смирения и сдержанности. Полные же губы широкого рта то растягивались в добрейшей, сердечной улыбке, но чаще складывались в гримасу брезгливой презрительности.