Я очнулась глубокой ночью. Головная боль прошла, я чувствовала себя легко. Я лежала без сна, глядя в темноту открытыми глазами. Как будто я умерла и пребываю в другом мире, настолько необычным было состояние собственного тела. Никого вокруг, полная тишина, будто я осталась одна в целом мире. Время остановилось. Я плыла глубоко под водой, где никогда не наступает день. Я не испытывала испуга, который часто сопутствует внезапному ночному пробуждению. Сердце билось ровно, я отчетливо ощущала удары и так же хорошо слышала собственное дыхание. Воздух, казалось, насыщал, заполнял меня, готов был принять в свою стихию. Ощущение это длилось, становясь все сильнее, поднимая меня к неизвестной вершине, и тут я расслышала мерные удары колокола, которые шли из самой глубины моего тела. Постепенно они становились сильнее, сливались с ударами сердца и вскоре сотрясали меня всю — от волос до пяток. Я почти потеряла сознание, как вдруг поняла, что звонят снаружи, вся комната заполнилась теперь гулом. Разорвав паутину сна, я подбежала к окну. Город был темен, потом с другой стороны канала в окне зажглась свеча. Тут же — еще одна. Не только меня разбудили тревожные удары. Они шли из близкой церкви Санта-Дзаккариа. Но причина? Стояла глухая ночь, время сна. К тому же бил главный колокол, его звук не был похож на перезвон, сзывающий к заутрене. Теперь повсюду стали зажигаться огни, и встревоженные люди пытались угадать причину. Что это? Пожар? Но где зарево? Враги? Совсем нелепо. Кто мог потревожить покой венецианцев? Внезапно колокол смолк, и наступила тишина. Я улеглась, закрыла глаза, и тут смысл происходящего стал ясен, будто вспыхнул свет, и я прочла от первой до последней строки. Этот колокол бил для меня. Он предупреждал, я впала в страшный грех и готова преступно погубить свою душу. Кто дал мне право судить и выносить приговор? Кто? Кто? Кто? — Так слышалось мне теперь в этих ударах… Остановись, пока не поздно. Бог отрекается от тебя. Была тишина, но колокол продолжал звучать. Теперь он звучал во мне. Лоб покрылся холодным потом. Я встала, открыла дверцу шкафчика, нашла флакон. И почувствовала рядом с собой Зиру. Она была сильнее, проворнее, некоторое время мы боролись, выкручивая друг другу руки. Все это молча, жарко дыша друг другу в лицо. Внезапно она сдалась, я вырвала добычу, распахнула окно и швырнула, стараясь угодить в стену дома, вниз, ближе к воде. И услышала звон разбитого стекла. Некоторое время мы стояли молча. Потом Зира, еще тяжело дыша, обняла меня и уложила, обессиленную. Постояла надо мной и ушла к себе, в комнату рядом. А я молила Бога, чтобы он спас маленького Товия. Слезы градом катились по лицу. Я молилась сразу за обоих. За моего будущего сына. И за Товия.

Утром за завтраком я узнала, что у Товия началось недомогание, и он остался в постели. Мать была с ним, мы завтракали вдвоем с Раймундом. Он не чувствовал опасности. А я боялась оторвать взгляд от стола, чтобы не встретиться с ним взглядом. Зира прислуживала — спокойная и сдержанная, как всегда. По-видимому, я была очень бледна, Раймунд справился о моем здоровье, и сказал, что, видно, здешний климат вреден для нас и пора собираться. Я боялась открыть рот, чтобы не выдать себя, и ушла, оставив еду почти нетронутой. Сразу же после завтрака я отправилась в церковь, чей колокол удержал меня от злодейства. Там я встала на колени и дала волю чувствам. Время перестало существовать, я молилась истово и самозабвенно, окружающее исчезло. Я осталась наедине с Богом. Фурии, истерзавшие душу, еще крепко держали меня. Только раскаяньем я могу победить, заставить их разжать цепкие пальцы. Я стояла долго, в темном приделе, укрытая от всего. Я посылала Господу молитвы, не уставая, выжигая едва не погубившее меня зло. А может быть, уже поздно? Я открыла глаза и увидела среди мрака, впереди на белом мраморе голубое и розовое пятно. Это солнечный луч пробился сквозь витраж и упал передо мной.

Вокруг только и было разговоров о ночном происшествии. Оказалось, подгулявшие молодцы связали сторожа и залезли на колокольню. Зачинщика схватили, его ждет суд. Одна я знала подлинную причину, но у меня не хватило бы мужества признаться в этом даже на исповеди. Я сама искупала свой грех и должна была действовать. Товий чувствовал себя лучше и обедал со всеми. Но Зира покинула дом и ушла неизвестно куда. За столом не стало прислуги. Известие об исчезновении Зиры явно обрадовало Товиту. Я же потеряла единственного преданного человека. Уходя, Зира не забыла аккуратно уложить мои вещи, отдельно те, что могли в первую очередь понадобиться будущей матери. Видно, она готовилась вместе со мной. Я дала волю слезам. Вечером ко мне пришел Раймунд. Я открылась ему в своей беременности и умоляла скорее покинуть город, пока мне по силам перенести трудности плавания.

На следующий день я укрылась плащом и отправилась в суд, просить за молодого человека, ударившего в колокол. Наказание было вынесено — сорок ударов плетьми на городской площади. Плотно прикрыв лицо, я представилась его любовницей, и утверждала, что мой капризный характер толкнул его на безрассудство. По-видимому, моя просьба была столь искренней, речь столь бессвязной — я ведь с трудом владела языком, а раскаяние столь горячим, что судья намекнул, сила наказания во многом зависит от городского палача. Тогда я разыскала этого человека. По тому, как он выслушал, я поняла, что подобные просьбы являются здесь обычным делом. Но сейчас — это он подчеркнул не без корысти — сама церковь настаивает на примерном наказании. Это значит, сумма, которую я должна заплатить, должна быть достаточно большой. Я отправилась к ювелиру и продала кольцо с алмазом, которое сопровождало меня все эти годы. Я не знакома со сделками такого рода, была сбивчива в разговоре, торгаш легко угадал мои стесненные обстоятельства. И, конечно, воспользовался ими, назначив не больше половины настоящей цены. Ну и пусть, я отдала бы еще дешевле. Палач с усмешкой пообещал, что будет стараться. При мне он выбрал плети полегче, а я испытала странное ощущение, что сечь должны меня. Он уложил плети в пресную воду вместо морской, в которой их полагалось вымачивать, чтобы раны были более болезненными. Я сказала, что буду наблюдать за наказанием, и доплачу, если оно окажется достаточно мягким. По тому, как этот человек пытался заглянуть мне в лицо, было видно, его грызет любопытство. Я мысленно возблагодарила здешние порядки, которые позволяют женщине оставаться неузнанной во время деликатных встреч.

Палач сдержал слово. Мой спаситель, оказавшийся тучным здоровяком с оплывшим от вина лицом, вскочил после наказания, как ни в чем не бывало, подтянул штаны и вскинул над головой руки, приветствуя собравшийся народ. А те, кто еще минуту назад кричал, чтобы палач не лодырничал и сек во всю, теперь восторженно приветствовали смутьяна. Они еле дождались, пока палач до конца распутает веревки, и потащились в трактир. Я же, смешавшись с толпой, не могла надивиться общему жестокосердию, которое служит источником развлечений. Впрочем, кто может указать на другие места и более мягкие нравы? А в этих есть некое разнообразие, невероятное для моей чувствительной натуры. Любители подобных зрелищ жаловались друг другу, что предыдущая жертва, удостоившаяся бичевания, не дожила до него. Как это? Мое воображение отказывалось служить. Оказалось, некий дворянин, следовавший через город на восток, во время карнавала заколол своего товарища. Он умер, когда, спасаясь от погони, выбросился из окна. И палач сделал свою работу, истязая уже мертвое тело. Закон восторжествовал, но зрители явно остались недовольны поркой бесчувственного мертвеца. Что за удовольствие для публики?

Дома меня ждал взволнованный Раймунд. Ввиду моего положения он просил не отлучаться без нужды. Я пообещала, но на следующий день легкомысленно отправилась на площадь. Оставаться дома, перебирая в памяти последние дни, было невыносимо. Я отправилась смотреть на строительство дворца дожей, который возводили взамен недавно сгоревшего. Венеция, готовилась поразить мир великолепием. Сейчас засыпали ров и разбирали остатки обгорелых башен. Среди праздных зевак я узнала вчерашнего героя. Тот развлекался, орал, что не может сидеть, и тискал краснорожую девку с распущенными волосами. Окружающие посматривали на парочку с неодобрением и, по-видимому, не возражали бы против еще одной порки. Но я знала твердо, что усилиями грешников, даже не ведающих того, может придти спасение для других, не устоявших перед соблазном. Пройдя сквозь тернии, я поняла, почему Господь не отвергает никого и учит любить чужих не менее близких. Все мы совместными усилиями наполняем большой сосуд. Мы не знаем меры и конечного замысла. Размышляя так, я подошла к краю площади, к ступеням, возле которых раскачивались лодки, и под плеск воды стала смотреть туда, где небо слилось с морем, а за огромным пространством сверкающей воды лежала моя родина.

__

 __

Вечером Раймунд объявил, мы должны готовиться к плаванию. Спустя день мы пришли на пристань. Судно было намного больше других. Такие здесь стали строить недавно, когда Венеция договорилась с Константинополем и получила от него право торговать с востоком за ничтожную пошлину. Другие города не смеют об этом даже мечтать. Мы пришли рано. Еще длилась погрузка, и мы долго не могли подняться на корабль. Впрочем, зрелище было поучительным, видно, купеческая кровь разжигает мою любознательность. Катили огромные бочки с жиром, привезенным откуда-то с севера. Один из морячков затеял разговор и похвалялся перед Раймундом, что видел морских чудищ, побольше нашего корабля. Рыбаки умеют охотиться на них, но щедро платят собственными жизнями за добычу. Потом грузили металлические плуги, в которых нуждаются палестинские колонисты. Это был товар, о котором раньше не слышали, а теперь просят еще. Долго носили мешки с мукой, весь берег был засыпан белой пылью. Все это длилось часами. Распахнутые ворота в верхней части борта, казались ненасытной утробой. Все мы — будущие пассажиры сидели под навесом, спасаясь от жары. Было несколько бенедиктинцев, смутивших меня своим деятельным видом, кучка рыцарей, собравшихся на паломничество, и юноша, износившийся до вида бродяги, по виду недоучка, сбежавший от книг и похвалявшийся своей ученостью. Наши попутчики быстро перезнакомились и понесли вино из ближайшего трактира. Для этого занятия у мужчин всегда найдутся деньги. Впрочем, как я заметила, в городах порок распространен и среди женщин. Вино развращает их быстрее, доводя до непристойного вида. Выпив, новые знакомые принялись мечтать, как доберутся до палестинских вин, которые подают даже к столу императора Византии. Судя по тому, с каким восторгом шло обсуждение, эта сторона паломничества привлекает многих, причем монахи даже выделялись, что заставило меня усомниться в их благочестии. По берегу расхаживала стража, в жару не снимавшая доспехов, и сурово посматривала в нашу сторону. Впрочем, веселье было мирным. Отлучаться далеко было нельзя, капитан предупредил, что судно отправится в путь, едва закончится погрузка. Моя беременность вскоре должна была стать заметной, но я держалась хорошо. Товита, наоборот, испытывала сильное недомогание. Она устроила постель и улеглась, едва не на всеобщее обозрение. Товий, окончательно оправившись от болезни, причина которой была понятна только мне, рвался разделить соседское веселье, и Раймунду стоило труда его удерживать. Я же решила не волновать себя раньше времени. Впрочем, другого выхода не было. Переезд отнимал у нас последнее, денег не осталось даже на кормилицу, которая может понадобиться, если дорога затянется. Теперь все наши ожидания и надежды были связаны с Иерусалимом.

Погрузка, наконец, была закончена, и мы поднялись на борт. Вечерело, отплытие отложили до утра. Раймунд договаривался о трех каютах, но теперь без объяснений капитан дал только две. Впрочем, это сулило экономию, она была не лишней. Остальные расположились на палубе и остались вполне довольны. Провели упирающихся лошадей, впереди на носу и сзади под кормовой надстройкой зажгли факелы. На нижней палубе негромко переговаривались гребцы. Товий попался под руку матросу, тот дал ему тумака, и мальчик теперь далеко не отходил. Товита легла в каюте, а я осталась на палубе. Небо было чистым и полным звезд. Впереди, где устье гавани выводило в открытое море, зажгли сигнальные костры. И немало огней горело на берегу, вокруг них собирались портовые бродяги и беспутные моряки, прогулявшие свой корабль. Зато наши пьяницы присмирели, таков был морской закон, запрещавший употребление вина. Выпитого ранее хватало, компания тихо пела песни, недоучка студент знал их больше других. Про русалку, соблазнившую моряка, про рыцаря, который в присутствии дамы стыдится своей неказистой лошади, и, наконец, про самих дам и связанные с ними желания. Понятно, что я выбираю наиболее пристойную форму и не касаюсь подробного содержания этих песен. На месте Товиты я заткнула бы сыну уши, да и меня когда-то они могли смутить. Теперь я слушала с интересом.