Городок, в котором им предстояло отовариваться, находился пере самой пустыней. И представлял собой жалкое зрелище. Покосившиеся дома из обветшавшего дерева, почти занесенные песком. Из забитых окон осторожно выглядывали местные жители, но подходить пока не решались. Лишь одна старушка из крохотной лавчонки с выцветшей, полустершейся надписью “Верблюды напрокат” приветливо им улыбнулась.

– Вы мои первые покупатели за мно-ого времни. Чего изволите?
– морщинистая, загорелая, как печеное яблоко. Но ее жесткие, словно проволочные, кудри, тем не менее не потеряли черноты молодости.

– Нам нужны плащи, повязки на головы и еще пара питьевых верблюдов.

Питьевые верблюды могли накапливать в своем теле очень много пресной воды и спокойно расставались с нею, без малейшего вреда для себя. Им даже краники сбоку приделывали, чтобы можно было дозировать воду.

– Конечно, - старушка вынесла им три стопки одежды.
– Вам, госпожа, лучше полностью переодеться. В такой одежде солнце пустыни вас полностью прожарит.

Девушка оглядела привычный походный костюм и согласилась, что да, для жаркого климата он не совсем подходит. Слишком плотный, крепкий. В нем она потушится, как картошка в горшочке.

– Переодеться можно и там, - женщина ткнула пальцем в соседний дом.
– Он пустует. Не обращайте внимания на его внешний вид. Благодаря этому человеку, война закончилась, но на нас все еще нападает биологическое оружие, что послали сюда. Вот мы и не рискуем отстраиваться. Мой сын… и внук… - она потерла слезящиеся глаза.

– Торико! Мелкая!
– завопил Зебра.
– Какого какао вы так долго копаетесь там?

– Сейчас идем, Зебра-сан, - девушка схватила две стопки и передала их охотникам, заплатила женщине.

– Зеб… вы сказали, Зебра?
– она с надеждой посмотрела на Комацу.

Та растерянно кивнула, ничего не понимая.

– Зебра-сама, Зебра-сама!
– как будто песок ожил и зашевелился, жители в бежевых одеждах окружили Зебру и попытались его обнять.

– Э…. А… - охотник метался, рассматривая лица.
– Что за?

Комацу подняла глаза на друга.

– Торико-сан? Это ведь страны тех двадцати шести видов, уничтоженных Зеброй-саном?

– Да, - охотник улыбнулся.
– Как говорится, клин клином вышибают. Страны, что вели военные действия, после освобождения Зебры, объединили свои усилия, чтобы противостоять ему. Другими словами, именно его освобождение прекратило войну.

– И спасло десятки тысяч невинных жизней, - улыбнулась старушка-продавщица.
– Я так рада… так рада, что он все прекратил.

Она склонилась, сложив руки в молитвенном жесте. По смуглым щекам потекли слезы, все маленькое тело ее содрогалось от рыданий.

– Наконец-то этот Ад прекратился, - шептала она.

– Вы меня бесите!
– раздался крик из толпы.

Комацу уткнулась в ладони, чтобы не рассмеяться.

Внезапно раздалось шуршание. К деревне приближался скорпион с несколькими жалами.

– О, нет, - зашептала женщина, - это биологическое оружие.

Люди с криками и воплями помчались прятаться в свои дома.

– Комацу!
– Торико заслонил повара собой.
– Это карантинное животное В-класса. Крайне ядовитое.

Зебре было плевать, ядовитое оно или нет. Одним движением он разрубил скорпиона на несколько частей.

– Не дерзи мне, насекомое, - затем резко повернулся к Комацу.
– Мелкая, тебе что, особое приглашение необходимо? Марш переодеваться, пока не решил, что ты дерзишь мне.

– Бегу!
– Комацу скрылась в указанном старушкой доме.

Как он там говорил в лифтодоме? “Лучше природе приспособиться ко мне”? Видимо, со своей нечеловеческой силой Зебра даже природе может приказывать. Иногда. Поймали же его все-таки.

Одежда, проданная старушкой, благоухала чистотой и пустынными травами. А еще была плотной, но легкой. Самое то для защиты от песка.

Комацу сняла костюм, аккуратно сложила и убрала его в сумку, потеснив вечернее платье. Ничего, оно тонкое и много места не занимает, зато как приятно было видеть изумление и восхищение на лицах Царей. Особенно….

Она уже натянула брюки, переступая босыми ногами по колючему, жаркому песку, когда щиколотку правой ноги пронзила жгучая боль. Шрам потемнел, кровь стала пульсировать и пылать в том месте, нога горела. Как будто ее отрезали во второй раз.

Комацу с негромким стоном повалилась на песок, сжимаясь в позе эмбриона, чтобы уйти от этой боли. Под закрытыми веками вспыхивали и гасли сверхновые, выступили жгучие слезы. У Комацу не было сил даже добраться до сумки за обезболивающим. Да и не помогло бы оно, девушка явственно ощущала это.